Мечтаю стать заботливой жёнушкой:
без глупой ревности,
с покорной душой.
«Иди,
мой хороший,
гуляй,
развлекайся!
Я суперсвободна
и суперсовременна.
Вот список девиц,
кандидаток,
натур:
У этой — харизма,
у той — сто фигур».
Чтоб муза
вела его
в творческий класс,
я выкуплю мужу
свободный аншлаг.
Свекровь заболтаю,
детей соберу,
и пыль соскребу,
и носки оближу.
Я —
менеджер счастья,
спасатель в ненастье,
разрежу
себя
ради мужа
на части.
Подруги твердят:
«Ты себя не ценишь!»
Но он у меня —
не гондопляс,
а чудный, красивый милаш!
Пусть нимфы,
актрисы
и прочие богини
его вдохновляют
отныне
и присно.
А я посижу,
доварю тут борщи…
Расслабься, родной,
и тоску не ищи.
Но если
какая-то прыткая мышка
заявится в дом
с перебором излишка —
приду к ней без шума,
согрею её чаем…
Мы ж люди из трендов,
мы всё понимаем.
Ведь если он счастлив —
то счастлива и я.
Ирония?
Да.
Но сугубо моя.

С возрастом люди
не становятся лучше — это плохая новость.
Но есть и хорошая: они наконец достигают того уровня просветления, когда весь накопленный багаж знаний начинает выдаваться за уникальный характер,
а обычная вредность — за почтенную мудрость.

А кто мы друг для друга?
Лайкеры, виртуозы.
Жест пальца вверх,
сухое «thanks»,
и никакой угрозы.
Под кожей — ноль эмоций.
Ты — коммент,
я — реакция,
держим приличия в узде.
На танковой дистанции
равны в своей беде.
Без искривления души
мы пальцем трёмся о стекло.
Никто «навеки» не напишет,
и время вспять не потечёт.
Ни обязательств, ни трагедий,
забыто глупое «прости».
Два одиноких шрама
в капкане соцсети.
Эксперты точной имитации,
пророки призрачных реприз.
В бесконечной итерации
сердечко красное — наш приз.
Мы копим пиксели на коже,
пытаясь отогреть ладонь,
и из аптечки из пластмассы
достать надеемся огонь.
Всё так стерильно, безболезненно,
и связь послушна и легка.
И лишь беззвучно соболезнует
нам батарейка у замка.

— Ты очень изменилась.
— И?
— Но сердце не ёкает. Не было и не будет любви, пойми.
— Так пропусти другого желающего.
— А он есть?
— В моём сердце неизменно.
— Не верю.
— Заметно. Ты всегда верил только в то, что удобно.
— А ты всегда говорила только то, что красиво. Даже когда больно.
— Больно — это когда жмут туфли. Ты просто слегка натираешь самолюбие. Смени стельку.
— Ты стала язвой.
— Язва — это когда болит желудок. А я — просто хороший собеседник с плохим терпением. Разница есть?
— Ты невыносима.
— А ты — предсказуем. Мы квиты.
— Ты невозможна.
— Слушай, я слышу это уже в четвёртый раз. У тебя что, словарь закончился? Могу одолжить пару синонимов. Например: «недоступна», «ослепительна», «абсолютно права». Выбирай, бесплатно.
— Ослепительна? Ты правда так думаешь?
— Я думаю, что ты вообще не умеешь слушать. Это была шутка. Шу-тка. Ударение на первый слог. Но раз ты ухватился за «ослепительна» — значит, комплименты тебе всё-таки нужны. А говорил, сердце не ёкает. Ёкает, ёкает. Просто глухо, как в старом сапоге.
— У тебя на всё есть ответ.
— Это называется «жизненный опыт и хороший тариф за разговоры». Хочешь, скину прайс?
— Скинь. Я подумаю.
— Думай быстрее. У меня очередь из желающих, которым сердце ёкает, как отбойный молоток.
— Врёшь.
— А ты проверь. Встань в конец списка. Там как раз освободилось место после того, кто сказал, что «не было и не будет любви». Забавное совпадение, правда?

Чужая боль рождает метафоры
и вкус к изящной словесности.
Своя — требует ковать характер наживую.
Именно поэтому мы так часто выбираем быть философами, а не невротиками: созерцать куда экономнее, чем излечиваться.

Зачем искать свободных, девки?
Там куча нервов и проблем.
Один — зануда на прогреве,
Другой — в разводе и без тем.
Любите тех, кто прочно занят!
Мужчина в тонусе, в быту.
Он график свой под вас растянет,
Подарит ласку и теплоту.
Жена — закон, святое дело,
Она стирает и готовит.
А ты — для сердца и для тела,
И совесть вас не остановит.
Он дрессирован, ухожен,
В делах любви — крутой боец.
Пусть путь к семейству невозможен,
И не пойдёте под венец —
Зато ты — муза и богиня,
А не рабыня у корыта!
Женатый — лучшая святыня,
Чья щедрость золотом отлита.
Любите их чаще, слаще,
Забив на грядущий финал.

Я не сложная.
Я просто многоязычная.
Моя душа говорит на языке буллинга с врагами, на сарказме с дураками, на фактах с наивными, на иронии с судьбой, на абьюзе с прошлым, а на флирте — только с теми, кто достоин хотя бы одной секунды моего настоящего.
Трудности перевода — не моя проблема.

Знаете этот тип девушек?
Гордая до судорог.
Королева личного дурдома: глушит тоску чаем с градусом, шлёт к черту советы, дерзит миру, сквозь водостойкую тушь бесит всех своей абсолютной, непробиваемой настоящестью.
Проще признать глобальное потепление, чем то, что её зацепило.
Когда жизнь подкидывает лимоны, она не делает лимонад — она смешивает водку с чаем и улетает в стратосферу.
Бесплатные психологи в лице подружек бьются в закрытую дверь: у королевы свой личный, эксклюзивный план по разрушению собственной жизни.
Она правит своим персональным шапито, где все священные нити давно пошли по швам.
На лице — фирменный покер-фейс и дерзкий оскал, а водостойкая тушь работает как бронежилет для глаз.
Но самое смешное, что на фоне всего этого пафоса она умудряется оставаться настоящей.
Не протухшей изнутри.
Живой.
И за это ей прощаешь весь этот цирк.
И да, вы правы в каждом слове.
Я таких знаю.
Я их даже где-то люблю — на безопасном расстоянии вытянутой руки с запасным зонтиком от осколков её величия.
Она не просит спасать.
Она не просит понимать.
Она просто есть — как стихийное бедствие с маникюром.
И в этом её трагедия, её сила и её проклятие: она слишком настоящая для этого мира, но слишком гордая, чтобы признать, что ей здесь больно.

Зелёный паучок висел на черешне.
Он не любил публичности среди скверного птичьего хора.
С самого рождения, выбравшись из кокона вместе с сотней братьев и сестёр, он понял: мир слишком громкий.
Солнце било в глаза, ветер трепал нежные лапки, а главное — повсюду были птицы.
Они щебетали, свистели, чирикали, дрались из-за червячков и постоянно оглядывались по сторонам в поисках, кого бы съесть.
Паучок был не дурак.
Он быстро усвоил главный закон сада: лишний раз не высовывайся.
Иначе — смерть.
Пока его сородичи расползались по веткам, хвастливо вывешивая свои первые неуклюжие паутинки напоказ, он выбрал самую глухую ветку старой черешни.
Ту, что нависала над покосившимся забором, туда, где солнце бывало лишь утром, а птицы почти не залетали.
Идеально.
Он сплёл себе дом.
Кропотливо, виток за витком.
Не для охоты — для жизни. Серебристый гамак, несколько страховочных нитей, пара запасных выходов на случай внезапного дождя или любопытного шершня.
Каждый день он вносил мелкие правки: подтягивал провисшую нить, убирал пыльцу, поправлял узелок, с которого всё начиналось.
Паучок был перфекционистом.
Соседи его не понимали.
Молодой толстый шмель, живший в дупле под корнем, как-то прогудел мимо и удивлённо заметил:
— Ты чего всё сидишь тут? Смотри, вон на той вишне мух полно! Жирных, глупых. Полдня работы — и сыт на неделю.
— Мне хватает, — вежливо ответил паучок, поправляя очередной стежок.
— Странный ты, — фыркнул шмель и улетел.
Больше он не возвращался.
Паучок не обижался.
Ему нравилось одиночество.
В тишине он мог думать.
О том, почему небо бывает разного цвета, о том, куда уходит муравьиная тропа за забором, о том, сколько мух пролетит над его веткой за день.
Двенадцать.
Он считал.
Иногда тринадцать, если ветрено.
Он слушал мир, не вмешиваясь.
И мир, казалось, отвечал ему взаимностью.
Роса по утрам оседала на его паутине ровными прозрачными бусинами.
Черешня шелестела листвой, защищая его от палящего солнца.
Даже белка, пробегавшая мимо пару раз в неделю, уважительно цокала и не трогала его жилище.
Паучок чувствовал: он нашёл своё место.
Но сад не стоял на месте.
Однажды утром, когда паучок, как обычно, вышел на осмотр, он заметил непрошеного гостя.
На соседней ветке, в тридцати метрах, висела паутина.
Чужая.
Новая.
Нахальная.
Её хозяин — крупный, полосатый, с мерзкой рыжей отметиной на брюхе — сидел в центре и перебирал лапками добычу.
Он заметил зелёного паучка и ухмыльнулся.
Точно ухмыльнулся.
Пауки умеют ухмыляться, просто люди не замечают.
— Слышь, зелёный! — крикнул он через разделявшее их пространство. — Твоя поляна?
— Это просто ветка, — ответил паучок, не желая ссоры.
— Ага, ветка. Жирная. Черешня-то вон как плодоносит. Тут мухи жирные, глупые. Ты что, не хочешь, что ли?
— Я не люблю охоту. Мне достаточно.
— Достаточно? — полосатый рассмеялся, и его смех был похож на скрип старого сучка. — Ты чудо природы, зелёный. С такой паутиной — и не охотишься. Да у тебя же талант! Ты можешь весь сад опутать! А ты сидишь, как улитка, и сопли на лапку мотаешь.
Паучок промолчал.
Ему было всё равно.
Пусть полосатый строит сети, ловит мух, пусть хлопает.
Это не его дело.
Но полосатый не унимался.
Он сползал каждый день, комментировал, подкалывал, звал «брататься» и вместе «снимать урожай».
Паучок устал.
Он сплёл дополнительную стену из паутины вокруг своего гнезда, чтобы не слышать скрипучего голоса.
Но полосатый был настойчив.
Он даже сплёл мостик между ветками и явился однажды прямо на порог.
— Ты чё творишь? — спросил он, оглядывая идеальные ряды паутинных нитей. — Это же… произведение искусства. А ты прячешь его?
— Это мой дом, — тихо ответил паучок.
— Дом надо показывать! А ты — прячешь. Ты боишься? Птиц? Так они нас не трогают. Мелкие мы. Мы — вне конкуренции. Мы — элита сада! Давай, я тебя научу, как жить.
В этот момент паучок понял: спокойной жизни пришёл конец.
Не потому что полосатый был агрессивен.
А потому что он был слеп.
Он не видел, что паучку не нужно «больше», «лучше», «громче».
Ему достаточно того, что есть.
— Я не хочу учиться, — сказал паучок. — Мне нравится моя тишина. Я люблю слушать, как растёт черешня, как падают листья, как звенит комар в трёх метрах. Я не хочу быть элитой сада. Я хочу быть собой.
Полосатый замер.
Он явно не ожидал такого ответа.
Ему казалось, что все пауки мечтают о большем: о жирной мухе, о широкой сети, о признании.
— Ты… ты странный, — наконец выдавил он. — Но я тебя понял. Извини, что лез.
Он развернулся и ушёл по своей нити обратно.
И больше не возвращался.
А зелёный паучок остался висеть на своей черешне.
Качаться на ветру.
Плести свою безупречную паутину.
И слушать тишину, которая, как он знал, есть самый редкий и ценный дар.
Иногда он думал о полосатом.
О его громком мире, полном жирных мух и пустой суеты.
И понимал: лучше уж быть странным на своей тихой ветке, чем знаменитым среди чужих криков.
Черешня согласно шелестела листвой.
И это было единственное одобрение, которое ему было нужно.

*вдохновилась стихотворением "Тайное знание" от автора Юрия Шкляревского*

Рыжий хвост —
как пламя солнца,
Крысий род
сожжёт дотла!
Песня хищника
поётся,
В небе
тает
душ зола.
Он сорвёт
на свете белом
Свой финальный
сытый куш.
Кот заправски
занят делом
Среди сотен
мёртвых душ.
Ус утрёт.
Во тьме
крадётся.
Добрый киллер —
ад в глазах!
Смертоносный
танец вьётся,
Сея в крысьих
душах страх.
К миске
шествует
вальяжно,
Смыв следы
былых грехов...
Будто чист
и непорочен,
Лаской
он разил
врагов!

Ищу платонический,
щедрый альянс:
с мужчины — баланс,
от меня — реверанс.
Без глупого флирта,
интима и скуки,
чтоб он целовал
исключительно руки.
Мне душу
надежно
взбодрит гонорар,
пока
на вернисаже
вскипает стихов его пар.
Без пошлых намёков,
без лишней возни —
даруй мне, Господь,
эти сытые дни.
Зачем мне гормоны,
к чему этот стресс?
Пусть шлёт переводы —
и весь интерес.
Мужчина-невидимка,
святой человек,
которого
любят
и кот,
и собес!

Для кого-то — проклятие,
кому-то — мечта,
Слишком чертова
здесь глубина!
Ты — гранёный стакан,
где кипит пустота,
Что страшнее дешёвого дна.
Без безумной начинки
ты — просто стекло,
А с начинкой — живой экспонат.
В тебе — тонна упрёков,
но искра тепла,
Каждый видит свой собственный ад.
Сброд привык очернять
и плевать в чистоту,
Но мудрец разглядит твой секрет.
Среди сотен фальшивок
твою красоту
Не сожрёт манекенов совет.
Ты не яд, не лекарство,
не сладкий сироп,
Ты — упрямый,
гранёный сосуд.
Твой изменчивый блеск
вызывает озноб,
Но к тебе на поклон
все ползут.
В этой хрупкой душе —
и нектар, и зола,
Хватит силы терпеть и вмещать!
В чьих-то грубых руках
ты сгоришь дотла,
В чьих-то — будешь
веками сиять.
Не святая, не враг,
не дешёвый трофей,
Ты — стакан
с сумасшедшей судьбой.
Пусть ломают и судят —
ты будь посмелей,
Шли их к чёрту
и будь лишь собой!

Жалеть себя —
убогая черта,
когда ракеты
над домами
реют.
И взрывы бьют,
и ночь опять пуста,
и липкий страх
в потемках
беззвучно
зреет.
Да, страшно жить,
чего греха таить?
Но плакать нынче —
дорогая трата.
Сирены вой —
привычный серый фон,
мы привыкаем
к этому
без воли.
Разрушен тихий,
безмятежный сон,
но сердце
онемело
и без боли.
Пусть враг палит
в безликую мишень,
мою под корень душу
БОМБОЙ
не достать.
Откинув страха
навязчивую тень —
важнее всего
сквозь этот АД
улыбку
удержать.

Запах дыма рассеялся, но клятва осталась вплетена в воздух.
Ты узнаешь меня по холоду.
По внезапным мурашкам на твоей коже.
Каждый раз, когда ты оглядываешься на шорох в пустой комнате — это я.
Каждый раз, когда вздрагиваешь от сквозняка — это моё дыхание касается твоей шеи.
Я ждала тебя дольше, чем длится память смертных.
Четыре века я препарировала твои слабости, твои привычки и твои страхи.
Ты думаешь, что сам пришёл сюда?
Глупец.
Ты просто ступаешь по пеплу, который я рассыпала четыреста лет назад.
Из миллиарда людей тебя тянет именно к этому месту, потому что мой силуэт кажется тебе наваждением, а голос пробуждает древнюю, безымянную тревогу.
Ты сменил сотни жизней, вычеркнув ту единственную ночь.
На тебе другое имя, чужое тело, даже новая, чистая душа.
Но ужас внутри — прежний.
Твоё тело просто помнит огонь.
Ты предал меня пламени, чтобы вырвать из памяти.
Я вернулась из небытия, чтобы заставить тебя вспомнить.
Не путай это с любовью.
Палач всегда тянется к своей жертве, даже не узнавая её.
Я не спешу.
Твоя смерть мне не интересна.
Живи.
И знай: каждая наша встреча отныне — моё решение.
Моя месть.
Мой триумф.
Стоила ли игра свеч?
О да, если в финале я увижу твоё удивление.
Когда в моих глазах отразится то самое пламя, к тебе вернётся память.
Но будет поздно.
Ты не боишься меня.
Ты одержим мной.
И лишь в финальном выдохе ты поймёшь, что обнимал собственную гибель, спрятанную за моей улыбкой.

*вдохновилась стихотворением "Юность" от автора Егора БуумБуум*

И я любила,
но не дебила.
И вовсе
не крокодила.
А просто...
сказочного чуда,
что взялось в сердце
ниоткуда.
Цвело,
сияло
и росло
всем бывшим корешам
назло.
Ей-богу, принц!
Почти святой!
Пока не смылся
со свиньей.
Которая копилка,
в смысле.
И тут
мозги мои
повисли.
Где тут
меркантильность?
Что вы!
Я к новой жизни
уже готова.
Куплю свинью,
но чтоб живую,
пусть хоть жрёт,
а не ворует.

Я,
знакомясь,
больше фильтрую,
чем флиртую.
Вычисляю
за секунду
«красные флаги» —
пёстрый ряд.
Опыт —
штука дорогая,
грабли
все выучены,
на сеансы
к терапевтам
не заманишь
маскарад.
Каждый первый —
«проработан»,
знает
термины на пять:
про границы
и про травмы
может
лекцию прочитать.
Избегающий,
абьюзивный —
путаница
в головах,
он застрял
в чужих гештальтах
и инфантильных
мечтах.
Все границы
обозначил,
выставил
ультиматум.
Чуть прижмёт —
уходит в дебри,
закрывается
в нору,
оставляя
меня в дурах
с чувством
ложной вины...
Проще
не искать любовь
в этом лагере
зануд.
Слишком много
стало текста
там,
где капелька тепла
всё могла
спасти когда-то...
Но эпоха
утекла.
Все запутались
в симптомах,
заперлись
в своих домах,
и любовь
теперь плесневеет
в этих умных
головах.
Выключаю
свет в гостиной.
Слава богу,
не одна.
Улыбается
с дивана
родная
тишина.
Моя гордость,
моя зрелость,
моя сила,
наконец,
отменили
этот душный,
бутафорский
венец.

Время от времени я подкармливаю голодных, вонючих бомжей, то есть голубей: хлебушком, смоченным в воде, пшеничным зерном и, разумеется, самой водой, которая летом необходима позарез.
Вся эта трапеза проводится в затемненном месте, чтобы солнышко не обжигало их и без того слабые от истощения лапки. Возьмите, пожалуйста, на заметку, читающие, дражайшие.
И вот один момент, который поверг меня недавно в шок: может, так задумано, но спрошу прямо у тех, кто любит ближних своих: зачем голубям говяжьи кости?
Чтобы их клювик наращивал кальций так?
Или чтобы они наконец-то собрали из этих запчастей скелет нормальной, полноценной птицы и улетели из этого дурдома? Серьезно, граждане, вы им еще запчасти от «Лады» на площади разбросайте для укрепления иммунитета.
Голубь, конечно, тварь суровая и повидавшая жизнь, но у него внутри обычный ливер, а не промышленный шредер.
От такого подгона птичка просто сделает сальто назад и досрочно отправится на встречу с Создателем.
Ни в коем случае никого не виню, поскольку это бессмысленный грех, который на душу брать я не собираюсь.
В конце концов, спасать этот мир нужно тихо, без греха и с чистой прохладной водичкой в тени.
Если так не терпится кого-то апгрейднуть костями — скормите их своему бывшему/бывшей, птички тут вообще ни при чем.
Тормозите, пока не поздно.
Аминь, окаянные.

Я не бываю там,
где мне не рады,
на чужих страничках,
где всё прекрасно.
Зачем будить
завистливую жабку?
Ведь очевидно —
это же опасно!
Для сердца моего,
и так больного...
Моя жабушка —
критик со стажем,
чуть что —
удушьем крутит у виска.
Зато с ней
толково и здорово.
Она —
мой личный,
лучший терапевт:
чужой успех
прикроет лапкой нежно,
следя за тем,
чтоб эго не задели
чужим фальшивым
«всё у нас безмятежно».
Включает мудрый,
хлёсткий пофигизм,
шепча:
«Закрой
убогую харизму!
Храни нас, Бог,
от этих „лучших жизней“,
пойдём-ка, любимая,
съедим ириску!»

На пороге лежал мёртвый птенчик.
Возможно, котик неудачно сломал ему крылья, оборвав жизнь.
Девушка подняла его трупик и выбросила в мусорное ведро, не сумев пролить ни одной скупой слезинки.
Внутри неё стояла странная, звенящая пустота.
Она поймала себя на мысли, что сухость глаз пугает её куда сильнее, чем сам факт смерти.
«Неужели я очерствела?» — подумала она, глядя на свои чистые ладони.
Но это были не слёзы, которых не нашлось; это был ступор.
Тот самый глухой защитный панцирь, который вырастает, когда мир вокруг слишком часто ранит.
Если начинать плакать над каждой оборванной жизнью, над каждым несправедливым концом, слёз просто не хватит.
Проще замереть.
Замёрзнуть.
Где-то чирикала мать погибшего птенчика.
Девушка вернулась в дом, но звук с улицы не прекращался.
Чириканье казалось слишком громким, почти обвиняющим.
Она подошла к окну и увидела на ветке расцветающей яблони серую птицу.
Та металась, заглядывая вниз, туда, где минуту назад лежало её продолжение.
Каждое движение птицы отзывалось в груди девушки тупой, давящей виной.
Ей казалось, что эта маленькая серая птица кричит лично ей.
Обвиняет её в том, что она — хозяйка этого сытого убийцы.
Обвиняет в том, что она так обыденно, почти брезгливо, выбросила чужую трагедию в ведро для отходов, словно это было просто ничто.
«Что я должна была сделать? — оправдывалась она перед безмолвной комнатой.
— Похоронить с почестями?
Спеть панихиду?
Это просто птица.
Это просто природа».
Но голос разума звучал жалко и неубедительно.
Котик сидел на крыльце.
Он безразлично умывал лапку, начисто стирая следы кровожадной охоты.
Девушка задернула шторы, пытаясь отгородиться от плача матери-птицы, который обвинением просачивался сквозь стёкла.
Этот контраст между буйством расцветающей яблони и безжизненным трупиком среди мусора казался неестественным, даже пугающим.
Жизнь вокруг бурлила на полную мощность, абсолютно равнодушная к чужому горю.
И страшнее всего было то, что её собственное сердце в эту минуту пыталось подражать этому равнодушию — просто билось дальше, делая вид, что ничего не случилось.

Слабость, которая знает цену молчанию, бывает разрушительнее кулака.
Если твоя хрупкость способна взрывать тьму, как кожа облака над вулканом, значит, ты соткана из самого опасного материала во Вселенной.
Тьма боится не чужого гнева; она боится того, что невозможно поймать и подчинить — тонких нитей, связующих тишину и шторм.
Кожа облака кажется невесомой, пока она не окрасится багровым заревом.
Так и твоя уязвимость — это лишь тонкая вуаль, за которой скрывается первоначальный хаос, заполняющий каждую трещину предчувствием настоящей, неограниченной свободы.
Самая прочная клетка бессильна против облака, даже если это облако дышит пеплом вулкана.

Я доверю
тебе
своё хрупкое сердце,
Разбивай его
смело,
легко,
до конца.
Наш финал предрешён,
заколочена дверца,
Где фальшивые чувства
меняют
лица.
Разойдёмся
без слёз
и пустых мелодрам,
Не ищи в моих мыслях
глубокий мотив.
Я сама
раздала
этот пепел ветрам,
Нашу общую память
на ноль
помножив.
Нас мгновенно
отпустит
на полной скорости,
Мы утонем
в потоке
полночных огней.
В ярком глянце машин
нет ни капли
жалости,
Этот мир
жестоких
и быстрых людей.
Шаг —
и я растворяюсь
в неоновом дыме,
Где в басах
угасают
обрывки потерь.
Электронный разряд
выжигает
твоё имя,
Разбивая остатки
иллюзий
о дверь.

А что плохого в сексе?
Он снимает стресс.
Расслабляет сердце среди воющих сирен и летающих ракет.
Взрывают, стреляют, а душа и тело отдыхают, не испытывая болезненных ощущений от того, что где-то кого-то настигла страшная смерть.
Пусть бахает громко, взлетает тротил — ловим экстаз от последних лояльных нам сил.
Совесть забыта, эмпатию смыло волной.
Лишь бы напоследок насладиться сексом, ни о чём не жалея.
Мы спасаем себя, забивая на ужас и грех.
В тёмных окнах квартир заглушаем прилёты и собственный страх.
И под грохот тяжёлых, безумных орудий эхом звучит наш надорванный, сухой и ироничный смех.

­*вдохновилась стихотворением "Весёлый джаз" от автора Юрия Рязанова*

Бокал в руке,
в глазах — огонь и драма.
Танцую так,
что крестится реклама.
Партнёр бледнеет,
пятится к стене —
а я кружусь,
как ведьма на метле.
Диджей включил
какой-то дикий трек,
внутри меня
проснулся человек...
Но сразу лёг обратно,
засыпая
под этот ритм
ночного раздолбая.
Пора домой.
Карету мне, карету!
Оставлю здесь
партнёра и диджея.
Пусть чпокают друг друга
в жопу эту,
а я уйду,
от гордости хмелея!

Глаза не лгут,
пускай ты мой
сердечный друг,
но слишком много
хищных муз
сейчас вокруг.
Мерцает
тусклый свет.
Допит
уже коктейль.
Из мыслей выветрилась
поэтическая
хмель.
Нам лесть предрекает
общий
и красивый путь,
но в темноте ночной
видна
вся истинная суть:
там нет
святых надежд
и сокровенных тем,
Горит немой вопрос:
«Кто платит
за этот секс?
Ведь чувств
уже не хватит,
чтобы стать
очередным никем».

Мы аккуратно
пакуем в коробки
внутренний бред.
Клеим наклейки:
«хрупкое»,
«норм»,
«не трогать».
Ищем того,
кто одобрит
наш правильный силуэт,
вместо того,
кто выдержит
нашу копоть.
Только
картонная крепость
трещит по швам.
Близость —
не фаза,
где ты,
догорая в щепки,
смотришь,
как кто-то
терпит твой личный бедлам,
судорожно
сжимая
в руке
таблетки.
Близость —
когда у другого
такой заземляющий контур,
что твои молнии
гаснут
в его плечах.
Он не сбегает
к другому,
чужому фронту,
он ставит чайник,
когда ты
стоишь на ушах.
Он посмотрит
на этот безумный,
нелепый перформанс,
где ты пыталась
разрушить себя
до тла,
мягко исправит
твой перекошенный компас:
«Слабовато исполнила.
Как-то мелко пошла.
Твой потенциал —
это космос,
а не этот салют копеечный.
Переделывай.
С чувством.
Я здесь,
у твоих дверей».

Ещё не всё покончено,
Ещё не всё потеряно.
Нам счастье напророчено,
Но в долг и неуверенно.
Мы гордо ловим кошельком
Лишь эхо и депрессию,
И на бюджет глядим тайком,
Как на суровую сессию.
Ещё не всё распродано,
Кот не заложён в банк ещё,
И то, что было создано,
Припрятано на кладбище.
Но мысль о светлой участи
Бодрит сильнее нации.
Мы доживём до случая
Глобальной индексации!
Так пусть валюта падает,
И цены ввысь взлетают —
Ведь эта малость радует,
Что нас не замечают...
Коллекторам подмигнём,
Попросим взять натурой,
И весело пойдём на дно
С красивою фигурой!

Кому-то казалось, что она грустила.
На самом деле ей был по душе отрезвляющий цинизм, благодаря которому она воспринимала весь Мир как сборище идиотов с болезненным прошлым.
Никого и никогда ей не было жаль, и в этом крылась Божья благодать.
Одинокие, израненные людишки высмеивали её бесчеловечность, но сами были лицемерами, которых ещё поискать на свалке.
Желчная королева раздражала хамовитостью, грубостью и бестактностью, ломая стереотипное мышление о каблучки невежества. Окружающим хотелось по-настоящему посочувствовать, проявить милосердие к этой убогости, но её принципиальность не позволяла им такой роскоши.
Никаких скидок на обеды и ужины с безвкусными обидами.
Жалость казалась ей слишком дорогим удовольствием в условиях нынешнего кризиса адекватности.
Люди так бережно передавали свои обиды из поколения в поколение, словно это был фамильный хрусталь, а не куча ментального мусора.
Когда ей в очередной раз предлагали «разделить боль», она вежливо интересовалась, нельзя ли вместо боли получить деньгами.
Святые и хрупкие отворачивались, крестясь на ходу и спеша вычеркнуть её из списков «хороших людей».
Она же лишь плотнее заворачивалась в красивую шаль, радуясь сэкономленному времени.
Их оскорблённая добродетель стоила не дороже просроченного пирожка, а пафос разбивался о её ледяное безразличие.
В наступившей тишине, очищенной от чужого ментального шума, она наконец-то могла спокойно дожевать свою жизнь.
Спектакль был окончен, погорелый театр разогнан, и желчная королева оставалась в блаженном, идеальном одиночестве.
Никому не нужная и, к счастью, дефицитная...

*вдохновилась песней «Спорим» от певца Миши Марвина*

Спорим,
ты помнишь меня
вопреки?
Спорим,
мой гнев
выжигает наружу?
Жалкие сказки твои
так горьки,
а слепая гордыня
ведёт к обрыву.
В чёрном списке
номер
остался висеть.
Был заблокирован
в буре обид.
Я для тебя —
смертоносная сеть,
хлёсткий мороз,
что в сердце горит.
Смотришь стыдливо
со скрытых страниц,
трусливо боишься
растаять навек.
В серой толпе
без имён
и без лиц
ищешь мой след,
замедляя свой бег.
Падая ниц
пред безумием книг,
зная, что путь твой —
навеки тупик.

Мне одна знакомая советовала соблазнять мужчин розовым лифчиком.
Мол, проверено — жизнь готовы отдать, лишь бы эту красоту вкусить.
Ну, я сходила в магазин, купила.
Сисечки сложила, даже возбудилась...
Но не тут-то было!
Продавец-мужчинка слегка возмутился и пальчиком меня пожурил.
Он просто недавно женился.
Да только дружок его снизу с ним не согласился и гордо вздыбился!
Штанишки спали, и я обомлела: на нём красовались... розовые трусишки!
Стало так обидно, что он оказался настолько двуличным.
Сисечки сразу поникли...
И как теперь их соблазнять, если у них у самих конкуренция внутри штанов?
Розовый лифчик, конечно, работает, но, кажется, я случайно соблазнила его внутреннюю женщину.

*вдохновилась стихотворением "А как же доверять - то людям?" от автора Инны Горбачевой*

Верь лишь себе.
В душе —
весь ответ.
Толпа слепа,
спасения
в ней нет.
Плюют чужие рты
в твою святую суть,
их тупость
не способна
взгляд вернуть.
Вокруг тебя
лишь стены пустоты —
сжигай дотла
дурацкие мосты!
Не верь словам —
доверься интуиции.
Сметай обиды,
рамки
и позиции!
Пусть этот мир
трещит по всем швам,
иди напролом
по своим следам!
Разочарование —
к чёрту,
ни о ком!
Круши весь этот шлак!
Гори огнём!

Гордое
«одна»
звучит честней,
чем попытка
стать
для всех никем.
В абсолютной,
мёртвой
тишине
я крушу теперь
всю фальшь
у стен.
Пусть тоска
съедает
изнутри!
Вокруг — космос,
выжженный
дотла.
Настоящей мне
закрыли рты,
но к себе вернусь
сквозь горы
зла.
Принимаю
темноту
как щит,
старый бред
стирая
без обид.
Скорость лечит,
и металл
звенит,
фары встречных
режут
силуэт.
Взгляд упрям,
и трасса
рвётся в ночь,
ток оборван,
пусть орёт
молва.
Всех святош
я прогоняю
прочь,
переплавив
всю эту боль
в слова.
Время жжёт
мосты
и якоря,
больше нет
ни страха,
ни долгов.
Выстрелом
из прошлого,
с нуля,
я взрываю
этот лживый
ров.

Дождь.
Мокрый асфальт.
А в кармане — разрешение на счастье.
Чужие капризы летят мимо, как брызги из-под колёс.
У меня теперь предвзятый вкус на свободу.
Голоса из прошлого — как старое радио.
Шуршат, но я не слушаю волну.
Мои акценты — неоновые маркёры на сером фоне.
Мой процент от жизни — сто из ста.
Сзади темнеет небо.
Ну и пусть.
Тучи — отличный фон для полёта.
Я выхожу из кадра рутины, прямо в свою собственную картину.
Улыбаюсь каплям на тёплых щеках.
Шаг.
Ещё шаг.
Наушники — в урну.
Мне нравится этот безумный трек.

Привет.
Как я?
Терпимо, но и не тихо.
Война, быт и гордость — основные друзья мои.
Болезнь есть, но не надолго гостит.
Не гоню прочь, не кормлю теплом.
Не люблю вообще ничего из всего.
Ты не забываешь меня, и я ценю твоё желание оставаться рядом, несмотря ни на что.
Этого достаточно.

Сойду я с рельсов
назло Вронскому!
К чёрту
вокзальные бредни!
Скажите усатому
и скользкому:
Мой поезд ушёл.
Он — последний.
Пусть писака Лев Толстой
матерится,
роман сокращая
на треть.
Я шла на вокзал —
застрелиться?
В гробу я видела Москву!
И этот перрон,
и тоску...
Стёрт брезгливый быт!
Свободна!
Отныне и присно:
Жила,
живу
и буду жить!
Отсоси у себя,
графский эгоист,
Я хозяйка своей судьбы!

Воздух пахнет твоим концом.
Ты не сдох — и уже улов.
Вытри слезы своим лицом,
Ты не стоишь моих псалмов.
Там, в углу, где гниет трава,
Ждут покорно, разинув рот,
Шлюхи ласковых твоих речей —
Ложь глотают за годом год.
Будут пить твои три ручья
Самых праведных, злых червей.
Я объелась твоей душой,
Она высохла, как сухарь.
До свидания, мой «родной»,
Маленький, слепой глухарь.
Мы станцуем еще впотьмах,
Если ноги твои пойдут.
Если кости твои в стенах
Червяки опять не сожрут.

*вдохновилась стихотворением "Полный трэш" от автора Таисии Гурьяновой*

Я не помню его стихов,
но из каждого утюга
слышу шёпот чужих грехов
и про гения навека.
Из него сотворили бренд, залакированного кумира.
Он теперь — сетевой контент, развлекающий скучный мир.
Разбирают на скриншоты
ради моды и понтов.
Блеснуть мыслью до икоты
каждый паразит готов.
Променяли живую боль,
шутки, слёзы и блеск ума
на бездушную эту роль,
где в башке лишь одна зима.
А поэт не придёт назад,
ему пофиг на наш дурдом.
Он писал не для этих стад,
а горел своим чистым костром.

Гуляя по парку, я почувствовала, как моё тело потихоньку расслабляется. Внезапно пошёл дождь, принося с собой приятное умиротворение.
Вблизи никого не оказалось.
Шум стих.
Тепло разливалось в груди, создавая защиту изнутри.
Ничего не хотелось испытывать, никаких эмоций, способных вызвать болезненный разрыв с кем-то из прошлых отношений.
Я поняла важную мысль: я не могу потерять то, чего никогда и не находила.
В большинстве случаев именно они приходили, а не я сама желала нуждаться в ком-то.
Теряли они, не я.
Находили они, не я.
И все эти переживания смылись дождём, избавляя мои мысли от того, чего никогда не было ценным.
Просто потому, что это было навязанное, грязное и не имеющее ничего общего с моим внутренним миром.

Не всё, что кажется целым, целостно изнутри.
Порой это просто хорошо собранный пазл из чужих ожиданий.
Бывает, человек строит безупречную жизнь как декорацию к спектаклю.
Он меняет актёров, переносит действие в другие города,
но пьеса остаётся фальшивой.
Всё потому, что в самом первом акте допущена ошибка,
признать которую не хватает духу.
Быть целым снаружи гораздо проще, чем быть им внутри:
это требует меньше честного самокопания
— и всего лишь хорошего портфолио.

Бывает пустота, которая пугает не отсутствием общения вокруг, а нехваткой себя внутри.
Она — самый неотвязный собеседник ночи.
В ней нет печали о прошлом или страха перед грядущим.
Это лишь эхо текущего момента, которое никак не обретёт свой истинный голос, так и не зазвучав в полную силу.

У меня нет желания следить за кем-то из прошлого.
Напрочь отбило.
Как жила, так и живу.
Истина, которую я так долго не хотела признавать,стала моей союзницей теперь: где сам мир не крутится вокруг меня.
Зачем писать и спрашивать: «Привет, как дела?»
Создавать видимость дружбы, любви, привязанности,беспокойства о том, что есть дело вообще до тебя?
Чтобы потом вытащить на поверхность негатив с комочками обид,вновь причиняя неосознанную боль своим — и без того не железным — нервам?
Нет так нет.
Я ценю только то, что есть здесь и сейчас.
Не жалея о том, что случилось по моей вине,а может, и вовсе не моей.
Счастья всем.

Услышав такое, начинает резать слух, и возникает сильное желание защитить человека, который по-настоящему тебя любит.
Ни одна женщина в мире, какой бы тварью она ни была, не пожелает собственному ребенку плохой кармы; если в идеале, она готова стать матерью.
Быть ею — непростая задача, так как отца она не заменит.
Если на всякий случай не повезет создать полноценную семью и партнеры расстанутся, как в море корабли, это все равно оставит неизгладимый шрам на сердце ребенка.
«Разведенка с прицепом» не ставит целью осчастливить кого-то своим багажом проблем; она полностью сосредоточена на родном человечке, который реально нуждается в ней как в маме больше, чем в мнении осуждающих дегенератов, которые вылезли из той же вагины, что и их родила.
Да, ей бывает обидно, почему именно с ней такая жопа случилась, и вроде все было нормально, но все меняется.
Время не стоит на месте, двигается дальше ради смысла жизни своей кровинки, потому что это единственное, что имеет значение.
Её любовь к родному ребенку с каждым днем растет, обесценивая то плохое, что когда-то произошло и будет в дальнейшем с ней случаться.
И в большинстве случаев именно МАМЫ дают больше душевного тепла, чем папочки, у которых нет этого чувства даже.

Бывает флирт,
как вкрадчивый парфюм:
Где свежесть ландыша
сплелась с жасмином...
Он исцеляет
утомлённый ум,
печали унося
прохладой дивной.
Мужчина шёл,
неся на сердце свет,
и тайну имени
постиг мгновенно.
Вручил тебе
твой первый в жизни букет,
и это было
просто и бесценно.
Смывает он
латынь былых грехов,
и боль,
что выжигала мысли, тает.
Под звуки этих
ароматных стихов
судьбу навстречу
к счастью устремляет.

Сегодня на остановке незнакомый мужчина подарил мне цветы — букет из ландышей и жасмина.
— Это мне? — переспросила я от неожиданности.
Он улыбнулся, кивнул и спросил:
— Как тебя зовут?
— Альбина.
— В переводе с латыни — белая, чистая дива. Просто будь счастлива, Альбина.
Я поблагодарила его за этот красивый жест.
Это был первый раз в моей жизни, когда мне подарили цветы.
Подарили от красивого сердца, с тонким, необычным флиртом, связав мое имя с нежностью и ароматом ландышей и жасмина.
Такие поступки врезаются в память надолго.
Навсегда вытесняя прошлый негативный опыт и оставляя вместо него красивую историю.
В которой я по-настоящему счастлива встречать мужчин, у которых есть душа и искреннее желание подарить цветы просто так.

*вдохновилась стихотворением "Favorites" от автора Александра Худолия*

Он — любитель вшей и блошек,
Знает каждого клеща.
Сам искусан и измазан,
Но с улыбкой на губах.
На ночь им читает сказки,
Имена даёт любя.
Ради капельки их ласки
Отдаёт всего себя.
Если чешется затылок —
Значит, дома всё в порядке.
Вместо золота и вилок
Копит гнид он в кошелек.
И пускай весь мир считает,
Что мужик сошёл с ума,
Счастлив он, когда по коже
Марширует жучара.

Энергетически мы сильнее, когда отдаём кому-то свою свободу.
Сложнее всего заставить себя разорвать взаимосвязь, поскольку пугает само ощущение боли, но ведь она и показывает, насколько мы не бесчувственны.
Ты думаешь, что это делает тебя слабым, но на самом деле это делает сильнее.
Ты чувствуешь, что жив, что понимаешь, каково это — любить, пусть и не взаимно.
Неважно, но твоя энергия не умирает, а сбрасывает кожу, подобно змее, чтобы заново исцелить твой внутренний мир своим же ядом.

Люблю
и ценю Вас
за радость минут,
за то,
что стихи эти
в сердце живут.
Без лишних деталей,
без пафосных фраз —
Вы рядом,
и радость
сияет сейчас.
Храните в душе
этот ласковый свет,
что дарит надежду
на тысячи лет.
Пусть каждый момент
оставляет свой след,
и жизнь
защитит
от печалей и бед.
Цените мгновения,
любите сильней,
ведь в этом
и кроется
магия дней!

*вдохновилась песней "Плевать" от исполнителя RYZE*

Плеваться
спермой —
это нехорошо,
она
не омолаживает
лицо.
Вот поэтому
я с тобой
и рассталась,
в придачу
ты ещё
и жмот.
Пришлось
наращивать
мозги,
и опыт
этот
пошёл мне впрок.
Стерла
твой номер,
купила ретинол,
и статус «свободна» —
мой главный
престол.
Мужская «мудрость» —
отличный пинок,
чтоб женщина
сдала
ценный зачёт,
усвоив
важнейший
урок.
Плеваться
не буду,
ведь это моветон,
давай,
дорогой,
выметайся
вон!

*вдохновилась стихотворением "Гадалка" от автора Александра Худолия*

А мне нравится зависть.
Она — как дорогой парфюм:
Лишь брызнешь на кожу — и сразу теряешь покой.
Аромат этот стойкий, удушливый, резкий, хмельной.
Бьет упрямо в ноздрю, нарушая фэншуй и застой.
Этот запах элитный терзает сильнее, чем мат.
И в витрину прицельно глядит твой утерянный взгляд.
Перекошено скорбью лицо, словно треснувший наст...
В мозгах — гулкий провал.
Ожидание.
Скрип.
Пустота.
Консультант в магазине бросает словцо:
«Вам идет этот бренд, он добавит душевных затрат!»
И ты платишь сполна, унося во тьму этот сладкий, удушливый ад.

Допустить мысль, что по тебе никто не скучает.
Не тревожится даже.
Позволить своим чёртовым эмоциям утихнуть, не создавая хаоса на ровном месте.
Ведь как же так?
Ты отдаёшь свою энергию, направляя её не к тем людям и не туда, требуя вернуть то, что принадлежало тебе самой по праву.
Недопустимая дикость.
Никто ничего не должен, и соответственно ты прекращаешь издеваться над своей психикой и сердцем, выбирая своё счастье внутри себя.
Просто живёшь в своё удовольствие.
Внаглую.
Свободно.
Для себя.
Без обязательств.

Ходит,
сияет,
всех путан
влюбляет
неспециально.
Деньги
гребёт
лопатой своей
гениально.
Бабочки
падают
в обморок
прямо на трассе,
Каждый
карманчик
трещит
от валюты
и счастья.
Шлейф
парфюма
парит
над проспектом
астрально.
Драмы
не ищет,
живёт
и кайфует
реально.
Кот
умиляется,
глядя
на это
лояльно:
главное —
корм
покупается
регулярно!
С днём рождения,
Андрюшка Протасов,
наш гений
брутальный!
Пусть
всё,
что хочешь,
сбывается
моментально,
Будь
самым
счастливым
и крутым
нереально!
Жми
на педаль,
кайфуй,
побеждай
триумфально,
И пусть
в твоей жизни
всё будет
суицидально-феноменально,
а всё
остальное —
вообще
неактуально!

*благодарю за вдохновение поэта Александра Худолия*

Его цвет глаз — болотно-поносный,
Пятно на холсте, что залили в стакан.
Шедевр из грязи, насквозь одиозный,
Заставит завыть маляров и путан.
Взгляд завораживающе-косный,
В нём тонут люди, стада обезьян,
И прочих безумцев заносит в капкан.
Он как пучок сухого зверобоя —
Пропишет лечение, чья горечь — кошмар.
И девы ложатся без звука и боя,
Приняв натощак сей Божий дар.
Запьют слезою из ржавого крана,
Закусят чёрной коркой батона,
Чтобы унять депрессивный бардак.
Ведь от ухмылки сего донжуана
Мутнеешь круче, чем от самогона,
И в голове — кромешный мрак.

«Я надеюсь, ты найдешь того, кто говорит на твоем языке, чтобы
тебе не пришлось тратить жизнь на перевод своей души.
Ведь идеальные отношения — это когда вы оба настолько странные, что никто другой вас просто не выдержит.
И в этом ваше абсолютное счастье».

*вдохновилась стихотворением "Мухомор" от автора Александра Худолия*

Он красивый, но пустой,
Все обходят стороной.
Червячок его не гложет,
Вкус отравы не манит.
На опушке, у дорожек,
Сохнет важный господин.
Ядовит, спесив и дик,
Одинокий, как старик.
Полюбить его готовы
Только мымры по ночам:
Варят суп, бросают слово
И гадают по очам.
Ждёт финала рокового
Этот пафосный обман.
Он для мымр — крутой мерзавец,
Только это — не всерьёз...

*благодарю за вдохновение Гордея Бородатого*

Ты — чеснок, моё либидо,
Я — томатный комплекс.
Ты вонзаешься без спроса
В мой латинский кодекс.
Блендер стонет от экстаза,
Сублимация пульсирует.
Твой пикантный, дерзкий запах
Эго провоцирует.
Мы сольёмся в жарком соусе,
Смыв табу и скромность.
Ты — огонь, а я — кислинка,
Высшая греховность.
Вспыхнут капли базилика,
Свяжутся волокна.
От такого жгучего рагу
Запотеют окна.

*вдохновилась рассказом "Мухи. Критика прокаженного разума" от автора Александра Худолия*

Сидели мухи у пруда,
Жужжали: «Где же тут еда?»
Одна кричит: «Ой, квашня!»
Другая: «Глупость и дурня!
Вон дядя выловил плотву,
Её я мигом оживлю!»
Прыг-скок гурьбой на червяка,
Но злой удар от рыбака!
Раздался страшный, громкий «Шмяк!» —
И мух окутал серый мрак.
Смеется дядя: «Вот те на!
Теперь наживка не нужна».
Не плачь, читатель, а поржи,
Над мухами ты не тужи.
Они теперь внутри плотвы
Плывут, лишившись головы.
Для всех ребят один урок:
Не суй свой нос на червячок.
Коль будешь прыгать, как та муха,
Попадешь в чужое брюхо!

*вдохновилась фильмом "Квартирка Джо"*)))

Отрыдалось сердце.
Ты ушёл эффектно,
Хлопнув дверью резко.
Тараканы в шоке
Почесали лапки,
Принесли гитару,
Завели куплеты:
«Наконец-то съехал!
Без его концертов
Жить нам интересней!»
Выгребли заначки,
Вскрыли банку пива,
Что забыл на кухне.
Самый старый рыжий
Пробасил лениво:
«Мир теперь не рухнет!»
Понеслась тусовка,
Тараканий рейв
Прямо на паркете.
Без твоих припадков,
Нытья и упрёков
Счастливы все на свете!

*благодарю за вдохновение секси-дедулю Winda*

Возраст — это цифра,
которая портит настроение,
но не желание любить себя
аж до онанизма.

*вдохновилась стихотворением "Серьёзные стихи" от автора Wind*

Любви
все возрасты
покорны,
И пусть
пёрдун ты,
старый хрыч,
Но чувства
пылки
и упорны —
Ты будь,
дедуля,
сам собой,
Любовь найдёшь...
и оживёшь!
Давление
прыгает
от страсти,
Валокордин
пьёшь,
как коньяк.
Ты в этой
новой
женской власти
Забыл
про немощь,
боль и мрак.
Схватив
тонометр
на свиданье,
Ты мчишь
к ней,
будто юный лось,
В глазах —
безумное
желанье,
В паху бы
только
не стряслось!
Пусть
костыли
сменили кеды,
а вместо
клубов —
собес, собес,
Твои
амурные
победы —
Для медицины
чистый
стресс!
Но помни,
дедуль,
в угаре:
Диклофенак
пред свиданьем
мажь!
Чтоб в самом
любовном
пожаре
Не сдал
твой моторный
экипаж.

Пожелав смерти человеку,
И не одному, десяткам даже —
Душу свою чуть не загубила,
Боль туда впустив в наказанье.
Кто они?
Враги, видать.
Где сейчас?
Да Бог знает.
Сильные прощают сразу,
Счастья всем вокруг желают.
С чистой совестью, без обмана.
Жизнерадостные твари...
Ценить бы их, не проклиная,
Оставаясь благодарной,
Что не такая, как эти люди...прекрасны.

Я избирательной стала,
Надеюсь, говно не приплывёт.
Уж кони у принцев увяли,
От пафоса каждый убог.
Кричит, что он альфа-самец,
А сам — уродец безногий,
И в кошельке — огурец.
Радикулит, лысина, нервы,
Зубов половины уж нет.
А гонору — будто он первый
Красавец на весь интернет.
Я часто на грабли ступала,
И душу в обиду сдавала,
Но лавочку эту закрыла —
Себя так ценить научилась.
Так что, «самцы», проходите,
Мой замок закрыт на засов.
Сначала себя полечите,
Потом уж просите любовь.