Обожаю наблюдать за людьми.
Это же парад невиданной щедрости.
Стоит очередное «солнышко», светится изнутри оптимизмом и трепетно ждёт, что кто-нибудь разглядит его глубокий внутренний мир и спросит:
«Как ты, милый?».
Но дураков нет — все видят улыбку до ушей и проходят мимо.
Тогда наше недопонятое солнце идёт к профессиональным страдальцам и авторитетно заявляет:
«Ты слишком себя жалеешь!».
Потрясающая драма.
Человек, который сам мечтает о порции жалости, пришёл отчитать того, кто эту жалость хотя бы легализовал.
Это как нищий, который трясёт другого нищего за грудки, требуя милостыню и обзывая его зажравшимся олигархом.
И ведь какой честный расклад в итоге!
Одни ноют вслух — и они у нас «нытики».
Другие ноют молча — и они сразу «герои».
А по факту под обоими фасадами копошится абсолютно одинаковая, непереваренная боль.
Просто одни выбрали скулить, а другие — кусаться.
Жалко их всех оптом.
И вас в розницу.
И меня родную, прости, Господи.
И тут не о чем спорить, нечего доказывать.
Это просто нужно принять.
Жалость — дело интимное, штампов не требует.
Без всяких справок, печатей, врачебных комиссий и, упаси бог, чьего-либо разрешения. :)

Она засекла его с первых минут.
Не внешне — просто слишком долго торчал у стеллажа с крепким, гоняя пальцами по стеклу одну и ту же сиротливую бутылку.
Наконец выдавил из себя решение.
Поплёлся к кассе.
К её кассе.
Лет двадцать с хвостиком.
Лицо парня, который весь день тащит в кармане гранату со стёртой чекой и боится сделать резкий вдох.
Кассирша привычно щёлкнула сканером по шоколадке.
Он водрузил бутылку.
Дешёвая сивуха, обжигающая горло.
— Паспорт?
Он открыл рот, судорожно выдохнул, взмахнул руками — мол, тишина.
Выдернул из кармана смартфон:
«Мне 22. Я глухонемой. Продайте, пожалуйста».
Она заглянула ему в зрачки:
— Больно?
Мотнул головой.
Её рука мягко качнула бутылку мимо ленты — в сторону.
На экране телефона паника взлетела до потолка:
«Сбегаю домой! Честно! За паспортом!»
— Отставить. Верю. Вопрос не в цифрах в документе.
«А в чём? Из-за того, что не слышу?»
— Брат глухой, — отрезала она почти беззвучно. — Я с детства в этой тишине жила. Дело не в ушах.
«Тогда в чём?»
За спиной — ни звука.
Пустой ночной павильон.
— Ты пришёл не за градусом. Ты пришёл вырубить этот грёбаный день. У тебя на сетчатке выжжено: «хочу ничего не чувствовать».
Я таких беглецов по глазам вычисляю.
Он отвернулся.
А когда повернулся обратно, смотрел так, будто в дешёвом супермаркете внезапно рухнула крыша и открылось небо.
«Если бы вы знали, что я натворил...»
— Не надо. Расскажешь — я разревусь прямо здесь, а мне до утра смену тянуть. Не при народе.
Он вдруг криво улыбнулся.
Живо, по-настоящему.
— Ладно. Шоколад отдам за полцены — его всё равно списывать пора. А чай заварю даром. Худой, как щепка, смотреть больно.
«Я не прошу милостыню...»
— Это не подачка, это бартер. Я тут алкашам пиво отпускаю с абсолютно мёртвым лицом — мне плевать. А ты сегодня единственный живой человек на всю округу.
Палец дрогнул на экране:
«И что делать с тем, что внутри колотит и не даёт спать?»
Кассирша отвернулась к окну, за которым моросил дождь:
— А не спи. Ночь длинная — думай. Бессонница пугает тех, кто боится остаться один на один со своей башкой. А ты не бойся. Ты для себя — самый безопасный человек. Только сначала поешь. Голодный человек всегда жрёт себя с потрохами.
Он расплатился за сладость. Пластиковый стаканчик с обжигающим чаем она подвинула молча.
«Спасибо. Может, загляну ещё».
— Заглядывай. Но чай безлимитный, а полка с водкой для тебя заколочена.
Он растворился в сырой темноте. Она смотрела на пустые створки дверей.
Вернётся?
Чёрт его знает.
Но шоколад остался у него в пальцах.
А шоколад — это уже зацепка.
Иногда, чтобы выдернуть человека из петли, не нужны дипломы психотерапевтов.
Достаточно одной не пробитой бутылки и стакана кипятка с сахаром.
Кассирша знала это не из книг.
Из жизненного опыта.

Октябрь за окном напоминал половую тряпку — серый, выжатый, холодный.
Лило третьи сутки подряд.
Не ливень, а мерзкая водяная пыль, намертво зависшая над панельными хрущёвками.
На пластиковой лавке автобусной остановки сидела девочка.
Куртка — осенний ширпотреб, пальцы посинели, в руках картонный стакан с остывшим чаем.
Своё курево кончилось ещё на рассвете, пришлось просить у какого-то прохожего.
Наушники валялись в кармане, спутавшись в комок.
Музыку включать не хотелось: в треках вечно поют про надежду, а у неё эта опция перегорела ещё прошлой зимой.
Год назад.
Женщина материализовалась из тумана внезапно.
Без зонта, капюшон сбит, волосы мокрыми сосульками прилипли к щекам.
Лицо — серое, с такими тёмными кругами под глазами, каких не увидишь на глянцевых фото.
Встала вплотную.
— Слышь, девчонка, — голос у неё был прокуренный, надсадный, будто она неделю без остановки плакала в подушку. — Помолись за меня, а? Сына схоронила. Неделю назад. До сорока дней не знаю, как доползти.
Девчонка медленно вытащила руку из кармана.
— Я в это не верю. Вообще. В Бога вашего.
— Да мне плевать, — женщина даже лицом не повела. — Мужик мой заладил: «Хорош выть», дочка ноет: «Мамуля, держись». А за что мне держаться? Я его, мелкого, с ложки кормила. Сопли ему утирала. А сейчас стою на остановке и хрен знает кого прошу. Потому что слова кончились. Всё.
Тут девчонке стало не по себе.
По-настоящему страшно.
Не от жалости даже — от того, чего эта женщина от неё требовала.
Ей нужно было не дежурное «сочувствую», ей нужно было чудо. Чтобы прямо сейчас отпустило.
Насовсем.
С концами.
А у девчонки внутри — только выжженная пустыня, которую она сама себе годами устраивала, чтобы не сойти с ума.
Она умела только тупо молчать.
А молчание в такой момент казалось предательством.
— Как звали-то?
— Дима, — женщина всхлипнула, её лицо перекосилось. — Димка. Мой Димка.
И от этого «Димка» — такого тёплого, пахнущего живым человеком — у девчонки впервые за сто лет сдавило горло.
Она зажмурилась.
Смотреть было некуда — внутри темно, как в подвале.
И она мысленно позвала в эту темноту:
«Господи. Если Ты есть. Я знаю, что я — не та, кого Ты слушаешь. Я в Тебя не верю, и Ты это знаешь. Но тут вот стоит его мама. И ей так больно, что я не знаю, как это вынести. Если можно — забери у неё эту боль. Не всю, я понимаю, всю нельзя. Хоть половину. Хоть треть. Хоть сколько-нибудь. Пожалуйста. Сделай так, чтобы она смогла дожить до сорока дней. Она ещё должна. Она мать».
Открыла глаза, шумно выдохнула:
— Всё. Больше не умею.
Женщина посмотрела на неё — дико, словно на спасение какое-то.
— Спасибо, доченька.
— Я не доченька.
— Все мы чьи-то доченьки.
Подкатил двадцать седьмой — пустой, разбитый пазик.
Водитель курил в форточку и смотрел мимо.
Женщина шагнула внутрь, обернулась на ступеньках:
— Имя-то скажи?
— Не надо. Я же неверующая.
— Надо. Я за тебя тоже буду. Моё дело.
— Мира.
— Спасибо.
Двери захлопнулись с шипением.
Автобус уплыл в туман.
Девчонка осталась одна.
Сигарета жгла пальцы, чай остыл окончательно.
В груди ворочалось что-то тяжёлое, грязное, чужое.
Накатила такая лютая тоска — хоть на луну вой.
Зачем весь этот цирк с рождением, если в финале — пустой асфальт, дождь и чужое горе, которое даже скинуть некуда?
Дома она с порога свалилась на пол в коридоре.
Час просидела в куртке, глядя в одну точку.
Потом открыла в телефоне текст заупокойной молитвы, прочитала с экрана.
Мимо.
Ничего.
Никаких чувств.
Уснула прямо на полу.
На следующий день дошла до церкви.
Постояла у самого входа, купила свечку, поставила её в первый попавшийся подсвечник и вышла на воздух.
Наверное, это и есть та самая мифическая вера — не в небо, а в человека, которому в эту секунду невыносимо дышать.
Теперь она каждое утро замедляет шаг перед той остановкой.
Там никого, кроме призраков октябрьского ливня.
Но она всё равно смотрит — не со злостью, а по привычке.
Так и живем мы с вами люди: прикоснулись на секунду открытыми нервами к чужой боли, обожглись до волдырей, а потом всю жизнь носим этот ожог под дешёвой курткой...

Есть на свете честные вещи.
Холодное железо не умеет льстить, беговая дорожка не станет жалеть, а зеркало просто отражает то, что есть, если набраться смелости в него взглянуть.
Двое — парень и девушка — пришли к этой истине порознь.
Она растеряла себя в человеке, которого любила слишком сильно.
Он растратил себя на тех, кому была нужна лишь его тень.
Оба поняли горькую вещь: если раздавать себя всем подряд, от тебя не останется даже контура.
И они ушли в глухую оборону.
Начали с малого — с возвращения самих себя.
Три года они ходили в один спортзал и не обменивались словами.
Не потому, что гордились или злились.
Просто всё, что имело вес, они уже выплакали тихими ночами в пустых комнатах.
Разве такое вынесешь на людях?
Такое можно только поднять над собой и опустить на грудь.
Вокруг них всегда было много суеты.
Кто-то пытался завязать разговор, кто-то искал утешения, притворяясь сильным.
Люди тянулись к ним в надежде согреться у чужого костра.
Но они берегли свои последние искры.
Знали: если открыть дверцу печи сейчас, огонь погаснет навсегда.
Она помнила, как это — жить ради кого-то, когда этот кто-то становится твоим воздухом.
Когда воздух кончился, она научилась экономить каждый вдох.
Бег до изнеможения в зале помогал заглушить эхо прошлого.
Он тоже нёс в себе незаживший излом.
Поднимал штангу молча, превратив каждое движение в тихий обет: больше никогда не открываться никому.
Вокруг цвела чужая, шумная жизнь со всеми её обещаниями и разочарованиями.
Они смотрели на неё без злости — лишь с тихой грустью людей, которые уже знают истинную цену красивым словам.
И вот однажды они посмотрели друг на друга.
Через ряды гантелей, сквозь годы одиночества.
Это был не поиск любви.
Это было тихое, почти родственное узнавание.
Никто не сделал шага навстречу.
Жажда тепла — это всего лишь голод, а голодные не выбирают.
Они слишком дорожили своим хрупким покоем.
Она отвернулась первой, он — следом, возвращаясь к своим подходам.
За окном шумел дождливый октябрь.
Вечером каждый из них заварит чай в пустой квартире, прижмётся лбом к прохладному стеклу и посмотрит на зажигающиеся в окнах чужие огоньки.
Внутри будет тихо.
Почти без боли.
И только капля на губах почему-то окажется солоноватой.
Но это, конечно же, просто дождь.

*вдохновилась стихотворением «Глазами бухт в Аттике» Владимира Шеврона*

Ну как я её оставлю,
печаль эту прекрасную?
На саммит её направлю
с делегацией несогласною.
Пусть за круглым столом поплачет,
подпишет пакт о ненападении...
Глядишь, мировой задачей
станет наше с ней совпадение.
А после запустят ракеты
и хором ответят кометы:
«На этой далёкой планете
грустят лишь большие поэты!» :)

Жил-был на свете старик.
День за днем он возвращался к морю, словно искал в нём собеседника, которого у него не осталось.
Но однажды берег разделила с ним девушка.
Ей тоже незачем было выходить из дома, да и просыпаться, по правде говоря, не хотелось.
Они встретились в самой глубокой точке своих жизней: он заканчивал свой земной круг, она — заблудилась в начале своего.
И этот общий надлом сблизил их сильнее, чем способно сблизить счастье.
— Не нужно тебе здесь быть, — тихо произнес он, когда она пришла в третий раз.
— Нужно, — отозвалась она.
— Почему?
— С вами я чувствую, что я есть.
Старик замолчал, слушая шум прибоя.
— Я плохой попутчик. Я слишком стар и скоро уйду.
— И я уйду, — ответила она. — Только у меня впереди еще целая вечность, а у вас — лишь мгновения. Давайте разделим их на двоих.
Они сидели у кромки воды.
Ветер дышал холодом, море темнело, но в пространстве между ними рождалось тихое, спасительное тепло.
Его невозможно описать, но его безошибочно узнает каждый, кто хоть раз замерзал от одиночества.
Старик протянул ей руку.
Она бережно приняла её.
Они смотрели на свинцовые волны так, словно заглядывали в самую глубь своей боли.
И не прятали глаз.
Отворачиваться было некуда, да и незачем.
Её пальцы в его ладони были холодными, но с каждым вдохом в них возвращалась жизнь.
И море перед ними уже не казалось таким бесконечным, как эта тихая человеческая теплота.

Вот скажите, мужчина, зачем вам девчонка душная?
Сами же липнете, жалуетесь:
«Пощади, Господи, милый, она же как пытка, как острый клинок, она мою логику в бездне хоронит!»
Но в тишине, за порогом сомнений, вы ищете в ней этих самых мгновений.
Вам страшно сгореть, раствориться, пропасть, но снова в душе выключается лоцман.
Вам нужно, чтоб «душно», чтоб плавился лед, ведь только любовь вас из тьмы достает.
Вам скучно с удобной, послушной, покорной, вам надо — чтоб искрой, чтоб дерзкой, чтоб спорной.
То вам ласки её не хватает, то от нежности жарко внутри.
То бежите, себя забывая, то ревете: «Постой, не люби!»
А она ведь не просто тревожит — ей самой нелегко от любви.
Просто сердце иначе не может: если любит — горит до зари.
Так не прячьтесь за громкими фразами, не зовите спасенье в ночи.
Вы же сами становитесь счастливы, как она вам кричит: «Сгинь». :)
Вы путаете любовь с потерей лица и ищете выход до самого-самого конца.
Но стоит ей отойти, отступить, отпустить, как вы начинаете в пустоту голосить.
Вам нужно «душно», чтоб чувствовать: вы не одни.
Чтоб кто-то считал ваши робкие, тихие дни.
И этот крик о пощаде — лишь страх пред собой: быть не героем, а просто любимым подлецом.:)

Он любил её тихо, как любят звезду, до которой не дотянуться.
И знал: не потянет.
Не потому, что она тяжёлая, а потому, что сам он слишком лёгкий для её неба.
И он не врал: просто сказал правду, которую сам себе не сразу разрешил.
А она стояла и слушала, и впервые не плакала.
Потому что поняла: его «нет» — это его правда, а её «да» — её собственная.
И между этими двумя словами — целая жизнь.
Целая её жизнь.
И она сделала шаг.
Не к нему.
Вперёд.
К свободе.
Прочь.
Навстречу солнцу, которое знает, как таких идиотов обжигать, без обид и претензий, впрочем. :)
Запомни, девочка: быть «не по зубам» — это не комплимент твоей силе, а диагноз его слабости.
Не выбрал, и слава Богу.
Легче дышать будет любовью. :)
На расстоянии лучшего выбора в твоей жизни.

Запала, влипла, пропала...
Всё это осень виновата.
Нравится он мне, мама.
Прошу, не плачь по дуре, не надо,
ведь этот котик хороший, знаешь?
Голодный, ласковый, очень
готов любить меня бесспорно.
Порадуйся за дочку:
глаза её горят счастьем, а не болью.
Он раны мои, мама, вылизал,
смотри, — не осталось шрамов.
Он все мои страхи вырезал
из самых глубоких драм.
Он смотрит — и листья кружатся,
он рядом — теплеет земля.
И даже тревожные мысли
становятся тише при нём для меня.
Пускай это чувство сумасшедшее,
но разве любовь не умеет
внезапно ворваться без спроса,
запутать все мысли и планы?
Я счастлива, мама, серьёзно —
не бойся за дочь постоянно.
А если он вдруг ненадолго
исчезнет в тумане осеннем,
я всё же скажу тебе гордо:
«Спасибо ему за счастливое мгновенье». :)

— Привет, ну как ты там?
— Никак.
— А что так?
— Радость и несчастье убежали от меня.
— Куда?
— Не знаю и знать не желаю.
— Ну ладно, давай тогда пока.
— И тебе не хворать.

Девочка любила мальчика, кареглазого красавчика.
Но обстоятельства сложились так, что его забрала смерть в семилетнем возрасте.
Сбила машина вместе с бабушкой.
С тех пор ей было невозможно построить новую любовь с кем-то, поскольку она всегда навещала его на детском кладбище.
Существует любовь, которая длится, и любовь, которая застревает.
Она думала, что у неё первая.
На самом деле — вторая.
Мальчик умер в семь лет, и в семь лет умерла её способность любить дальше.
Всё остальное — тело, привычки, работа — росло.
А сердце осталось там, у ограды, где похоронены бабушка и внук.
Она приносила ему цветы, а на самом деле — приносила себя.
Отдавала на хранение, чтобы не пришлось нести дальше.
Так удобнее: не надо решать, не надо рисковать, не надо встречаться с живыми, которые могут уйти по-настоящему.
Но однажды на кладбище она увидела другую девочку, лет семи.
Та стояла у соседней могилы и говорила брату:
«Я тебя помню. Но я иду домой. Мне ещё жить».
И она поняла: дети умеют отпускать.
Это взрослые придумали, что верность — это стоять на месте.
С тех пор она приходила, но по-другому.
Не за прощением, а просто навестить.
И, уходя, больше не оглядывалась.
Мальчик остался там.
Она пошла домой, к жизни.
Как он и хотел бы.
Как и бабушка, которая всегда говорила:
«Не плачь, девочка. Живи, твоя любовь ещё нужна и любящим живым». :)

Если хочется посмотреть кино, которое оставляет след в
душе, выбирайте фильмы о животных.
В них столько тихой мудрости — и о нас самих, и о том,
как мы умеем любить.
После просмотра тайской картины «Мой пёс Гохан» я
долго не могла прийти в себя.
Это невероятно цепляющая история о том, как
четвероногий друг учит людей стремиться к той высшей
любви, которая очеловечивает сердце.
Осознать, что живое существо — будь то котик, пёсик или
птица — выбрало именно тебя из всего мира и решило
пройти с тобой весь свой путь, — пожалуй, самое лучшее
чувство на свете.
Фильм делится на три главы одной преданности.
Сначала щенок Гохан дарит тепло одинокому дедушке,
оставшемуся без работы.
Но их тихое счастье обрывает пандемия: дедушка
умирает от ковида, оставляя друга у разбитого корыта.
Затем пёс получает имя Брауни и попадает в жестокие
руки браконьера.
От страшной участи его спасает девушка-иммигрантка.
Между ними возникают настолько сильные узы, что
расставание кажется физической болью.
Но суровая реальность не оставляет им шанса быть
вместе — притеснения иммигрантов и угроза обвинения в
краже разводят их пути.
Эта часть разбила мне сердце больше всего.
В финале мы видим уже состарившегося пёсика Химу.
Он оказывается у парня, переживающего расставание с
возлюбленной.
Не умевший раньше любить животных, герой обретает в
преданном друге исцеление и новую грань верности.
В этом и скрыт главный свет этой истории: наши
животные проживают свою счастливую жизнь рядом с
нами, делая нас лучше, и одно это напоминание
наполняет душу радостью.
Любите животных.
Делайте их жизнь счастливее.
Они лучшие во всей Вселенной и способны любить
намного сильнее, чем мы, люди, друг друга.
Спасибо за внимание и время потраченное НЕ ДАРОМ.

P.S. А какой у Вас любимый фильм про животных?
Делитесь своими мыслями.:)

Когда-нибудь мы можем стать не пальчиками, а парой,
но только если наш выбор окажется всерьёз.
Не красивым обещанием, не случайной нежностью,
а тем, что остаётся, когда стихает шум угроз.
Делить одно молчание, укрывшись старым пледом,
и начинать друг с друга обычный новый день.
Пока между нами — только экран и тихий свет,
но даже в этой паузе мне слышится ответ.
Придёт наш вечер с ароматом мандаринов, чая,
ты будешь здесь. Живой. Без сетей и провайдеров.
И я шепну: «Смотри, мы всё-таки совпали»,
наперекор прогнозам, сомнениям и страхам. :)

Тёплый свитер цвета карамели
я нашла сегодня в секонд-хенде —
точно под глаза мои, под карие,
чтобы греть, пусть даже и не в тренде.
Сочетание — просто идеальное!
В нём чужая история спрятана,
чьи-то сны и давние прогулки…
Но судьбой мне на счастье состряпанный,
он теперь — мой родной и домашний.
Я надену его, как спасение
от холодного, резкого ветра.
В нём — не вещь, а моё настроение
и любви неземной полметра.
Пусть поношен, зато настоящий он,
не синтетикой пахнет — надеждой.
Я иду, в эту осень парящая,
в этой старой и нежной одежде.
И пускай говорят: «из вторых рук»,
мне не важно, чьё сердце в нём грелось,
главное — в карих глазах моих вдруг
жить и радоваться захотелось.:)

Что не стих — то лёгкая печаль,
что не строка — то искорка огня,
что не куплет — то нераскрытый сон,
что не мотив — то глоток памяти,
что не касание — то след тепла,
что не взгляд — то отраженье звёзд…
И в этой тишине, на склоне дня,
сплетаются дыханья в тонкий шёлк.
Стихает мир.
Уходит суета.
Здесь больше нет вопросов и преград,
есть только два сердца и стук их в такт.
И в этом ритме замерла земля,
склонив забор из прожитых тревог.
Есть только ты.
И, кажется, есть я.
И нежность, упавшая у ног.

Лавка.
Бомж.
Небо в полоску.
Считает дроны — стальную извёстку.
Маленькие — зудят над ухом,
большие — смердят безобразным духом.
Небо — свинец.
Тяжёлое, клёпаное.
Каждая звезда —
пугало растрёпанное.
Руки в замок.
Сумка — как знамя.
Греет ладони
пустыми снами.
Люди — мимо.
Идут.
Шуршат.
Каждому нужен свой палисад.
Кому какое дело до касты
тех, для кого небеса зубасты?
Рядом — пёс.
Смесь дворни и боли.
Сел у ноги.
Ждут своей доли.
Два сердца в комочек.
Слушают тьму.
Зачем эта слепость
и смерть — кому?

Живая.
Здоровая.
Не старая галоша.
Умею сочувствовать, но только животным.
Людям — на кой?
Ну и в сраку. :)
Расцветаю себе на радость, прекрасной.
Вайб: божий одуванчик.
Сдувают, но всегда возвращаюсь.
В качестве кармы.
Чтобы запомнили падлы и мучались по-адски. :)

Мужчина, а за что вы меня заблокировали?
Хотела почитать, скромненько поставить лайк.
Теперь понимаю: вы давно меня читаете
и тайно обожаете. :)
Не выдержали, бедненький,
такой напор красы?
Бояться незнакомой женщины —
достойный результат.
Особенно той, что просто
хотела ваш контент листать.
Быть может, вам тревожно
от собственных чувств,
от взгляда, что случайно
становится близким и грустным?
Вы кнопку нажимали,
а сердце — нет и нет:
оно ко мне тянулось
через запретный интернет.
Ну что же, мой поклонник,
не мучайтесь собой:
заблокировали — значит,
влюбились с головой. :)
Мой преданный зритель и скромный затворник,
внесите свой страх в романтический сборник.
Вздохните спокойно, закройте экран —
но помните: в сердце остался шрам! :)

Полюбила и остыла —
восемь лет почти светила
этой сложной эпопее
под названием «Так нельзя мне».
Виновата? Есть такое.
Выдайте ведро с золою.
Камни складывайте в ряд —
будет крепче мой фасад.
Окаянная с медалью,
с непреклонною моралью:
если сердце говорит «нет»,
значит, прежнему конец.
Я не стану больше каяться
за разбитые мечты.
И теперь себе одной
я признаюсь: он не мой.
Пусть судьба листает главы,
пусть расставит всё по праву.
Может, встретится тот самый,
кто войдёт без шума в сердце
и останется там главным. :)

Мой взгляд томит тебя —
я знаю, я чувствую.
Собою украсить жизнь
опять напутствую.
Ищу в тебе смысл большой,
изумлённо и строго…
Но главным образом — мысль,
застрявшую у порога.
Гляди же в глаза мои, ищи
страстей нездешних драму!
А я пока прикину в уме,
зачем отравил всю гамму?
Ты ищешь след глубоких чувств
и трепет вдохновенья,
а я варю в котле искусств
щепотку сожаленья.
Молчи и жди. Не разрушай
мистический фрагмент:
загадку взгляда украшает
улики элемент.
Прими же сей тяжёлый рок,
вздыхай, сиди без сил…
Ты сам в глаза мои глядел —
и сам тот свет погасил, кретин.

Сегодня особенный день:
Света раздаёт конфетки.
Спешу поздравить, прихватив ведёрко —
зачем иначе эти дни рожденья?
В твоей душе тепла и солнца столько,
что хватит на любые поколенья!
Я нагребу добра с запасом впрок,
ведь щедрость нынче — редкое искусство!
А если кто заглянет на огонёк —
продам конфетку за искренность и мудрость.
Желаю, чтоб баланс твоих щедрот
всегда рос в плюсах, будто на дрожжах!
Пусть счастье караулит у ворот,
а все невзгоды заберёт какой-то лох! :)

Залечит осень раны сердца,
и ты вдохнёшь радость, наверное…
Приоткроется к прошлому дверца,
но уйдёт боль острая, скверная.
Природа знает тайну боли:
чтоб зацвести, всё должно пасть.
Прими её святую волю,
сними с души тоски печать.
И в этой тишине звенящей,
где каждый звук — как чистый стих,
живи, прошу тебя, сейчас же,
в лучах прохладных и простых,
в мгновениях, что ты ещё любим…

Ты хороший друг, и это не комплимент.
Это факт, который чувствует моя маленькая девочка.
А она не врёт.
Ты ей сердце не разобьёшь, потому что сам знаешь, как это — когда разбивают.
Ты держишь бережно, как держат чужое детство в ладонях: не сжимаешь, не роняешь.
Твоя любовь не громкая, не требовательная — она тёплая.
Такая, в которой можно уснуть, не боясь проснуться одной.
Маленькая девочка это чувствует.
И я чувствую.
И тишина между нами — не пустая.
Она живая.
Маленькая девочка внутри меня об этом знает больше, чем весь мой взрослый опыт.
Взрослые разучились доверять.
А она — нет.
Эта девочка умеет выбирать друзей лучше любых взрослых.
Она ведь не смотрит на статус, деньги, красивые слова.
Она смотрит туда, где люди не врут.
И там оказался ты.
Так что приговор окончательный и обжалованию не подлежит: хороший друг.
Хороший человек.
И, кажется, ей с тобой просто хорошо.
А это — лучшая рекомендация из возможных.
Редкостный везунчик. :)

Заболела моя девочка…
Я лапками сердце полечу.
Спи, моя тихая звёздочка,
я твою боль растопчу.
Свернусь калачиком у сердца,
замру, дыханье затая.
Закрой от хвори эту дверцу,
поверь: с тобою рядом я.
Пусть за окном метёт ненастье,
мы выключим весь этот мир.
Моё пушистое кошачье счастье —
держать тебя в своей любви.
Не бойся вирусов и трещин,
я всё руками… лапами унесу.
Из всех на свете самых лучших женщин
тебя одну в душе сберегу.

Есть два языка любви.
Первый — язык обещаний: бесплатный аванс, щедрые замки в воздухе и «я всё сделаю, но потом».
Второй — язык присутствия: это когда человек закрывает рот и открывает календарь.
Слушать сказочников приятно, но жить лучше с теми, кто умеет нажимать кнопку «приехать».
Настоящий комфорт — это когда от человека не ждёшь подвоха и кайфуете оба на чётком чувстве юмора.
Потому что взрослая жизнь слишком коротка, чтобы ждать, пока кто-то дорастёт до надёжной зрелости без эмоциональных качелей.

Ведьмой меня прозвал
за взгляд, за суровый оскал.
за то, что я выплыла там,
где ты в одиночку тонул и скалы искал.
Ты звал это магией зла,
но это был просто ожог
того, кто любить не умел,
но выучил горький урок.
Трудно принять свободу,
трудно терпеть отказ.
проще «святую воду»
пробовать каждый раз.
Я не ворую души —
сами несут в подол.
Ты меня лучше слушай,
раз уж ко мне пришёл:
ведьма — лишь та, кто видит
гниль за твоим лицом.
Та, кто тебя не обидит,
будучи подлецом.
Я не варю проклятья —
я ими просто дышу.
в чёрном, как ночь, платье
судьбу я свою вершу.
Пусть крестятся за спиною,
пусть ставят на окна засов —
я справлюсь с любой бедою,
не слыша чужих голосов.

Знаете, кто главные злодеи в мировой литературе?
Маркетологи, которые пять веков продают нам «Ромео и Джульетту» как эталон романтики.
Ну правда, гениальный же фарс!
Люди, вы текст вообще открывали?
Ромео — типичный представитель эмоциональных качелей: утром размазывает слезы по Розалине, через шесть часов видит Джульетту — и всё, у парня амнезия.
К ночи он уже исполняет под окном такие безумные арии, будто выпил ведро энергетика вперемешку с успокоительным.
А на следующий день они уже венчаются со скоростью курьерской доставки.
Это не любовь, это клиническая импульсивность.
А финал?
Никаких пауз, никакого здравого смысла.
Чистый бенефис людей с девственно префронтальной корой.
Ромео приползает в склеп, смотрит на «труп» любимой (у которой, на минуточку, щеки еще розовые — видимо, загар от ламп в склепе) — и вместо того, чтобы пощупать пульс или хотя бы поплакать в уголке, молниеносно глушит яд.
Просыпается Джульетта, видит мужа, делает два микро-вздоха и без лишних раздумий всаживает в себя кинжал. Никакой раскачки, ни секунды на подумать.
Шекспир просто гениально высмеял синдром дефицита тормозов и юношеский максимализм, где любое легкое колыхание внизу живота трактуется как конец света.
А мы сидим, плачем над этим уже пять веков и ставим памятники в Вероне.
Браво, Уильям, это был толстый троллинг на тему вечной любви которая и по сей день считается главным гимном слабоумия и отваги.

Роскошь — скушать ливерную колбаску!
Гадость, но какое же это счастье!
С человеком делиться не надо:
такое уж точно есть не станет.
Если вдруг меня примут в приличное
общество с венценосной тоской,
я достану сиё гармоничное
и положу на хрустальный сервиз,
рядом с икрой и элитным паштетом.
Пусть этот бледный вселенский грех
спасёт меня сразу от всех кавалеров,
что лезут с умом и дурацким теплом.
Я просто отрежу кусок без манер —
и все убегут за версту от такой! :)

Голова болит?
Качай пресс.
Горло саднит?
Качай пресс.
Мужик разлюбил?
Качай пресс.
Хаты больше нет?
Качай пресс.
Чего грустить, зачем?
Прессуй стресс!
Психолог отдыхает,
тренер — в теме:
все проблемы решаемы
в гимнастическом темпе.
И если рухнешь
без чувств в итоге —
то хотя бы с красивым
прессом в морге!

*вдохновилась стихотворением «Встреча» автора Виктора Юрманова*

Может, она и любит,
просто не так, как ждут.
Нежностью не погубит,
не создаст уют.
Тихо шагнёт по краю,
взглядом касаясь лишь.
«Я без тебя сгораю…» —
ты про себя кричишь.
А у неё — иное,
тихое чувство вглубь:
небо над головой,
холод нецелованных губ.
И в этой тихой бездне
больше уже не проси.
Любит — насколько умеет,
любит — насколько есть сил.

Шёл ёжик пыльною дорогой
с любимой мамой в тишине —
к листве, к истокам, к живой природе,
к рассвету, к Богу и к весне.
Но смял их жизни в одночасье
тяжёлый росчерк чёрных шин.
Погасло небо, смолкло счастье
в тени бездушных тех машин.
Смешалась кровь с пылью серой,
в глазах застыл немой испуг.
И лес, объятый мёртвой верой,
осиротел печально вдруг.
Им не испить воды прохладной,
не встретить утренний рассвет —
зима пожрёт в тоске нещадной
беды и горя горький след.
Две неприкаянные тени
ушли в холодный, вечный сон.
Водитель мчится, не зная лени,
вдавив их судьбы в гудрон.
Для него тропа лесная —
немой, бесцветный лишь экран.
Он пронёсся, не вникая
в боль кровоточащих ран.
Ему не жаль существ колючих,
не страшен смертный, тяжкий грех.
Для тех, кто «властен и могуч»,
жизнь малых — прах, ненужный мех.
Но там, где кровь чернеет в пыли, —
немой укор людским сердцам.
Мы душу в спешке погубили,
оставив шрам на небесах.

Не общаться — это искусство.
Кто-то устал, кто-то обиделся.
Но самые тяжёлые случаи молчания — это когда бедолагу давит несказанное «прости».
Сбежал из твоей жизни?
Не ищи в себе дефекты.
Человек просто понял, что счёт слишком крут, и решил тихо слиться через банкротство.
Хватит ждать, когда судьба подложит свинью.
Выращивай своих!
Создавай пакости лично, контролируй свежесть и качество сервиса! :)
Зачем утилизировать чужой токсичный мусор внутри себя, если можно просто ошарашить публику полным отсутствием логики?
Помни: чужая священная обида — это просто закомплексованный стыд на выгуле, а ты просто зритель с попкорном.
Имей уважение к чужому трагизму. :)

Спортсмен, красив,
с ним можно пошутить,
умненькой побыть
и друг друга сохранить.
С ним не страшно быть открытой,
не казаться идеальной.
Он заметит всё — и всё же
не осудит за печали.
В нём есть внутренняя сила,
что не требует признаний.
Он умеет быть опорой
без ненужных обещаний.
Только сердце, как ни странно,
не умеет наперёд
знать, что будет долгожданным,
а что тихо пропадёт.
Но пока он рядом где-то,
я не стану торопить
ни рассветы, ни ответы —
мне приятно просто жить,
зная что и он любим.

Моё мнение никак
и никого не должно оскорблять.
Я лишь честно и бережно
хочу его выражать.
Не стремлюсь быть услышанной
громче всех в тишине —
мне достаточно искренности
и уважения к себе.
Если чужие мысли не нравятся —
не спеши меня блокировать.
Можно просто вдохнуть поглубже,
не устраивать бурю в сети.
Мысль — не выстрел и не оружие,
а возможность свой взгляд донести.
Моё мнение — это отражение
пройденных мною дорог.
Оно не претендует на истину
и не выносит приговор.
У каждого — собственный опыт,
своя глубина и печаль.
Мы можем не быть единодушны,
но в этом нет повода для вражды.
Не обнимаю, но и не кусаю.
До поры, до времени.

Он лапку даёт
и тепло своё несёт,
тихо рядом посидит —
и печаль моя молчит.
Взглядом нежным всё поймёт,
от тревоги уведёт.
Не спросит, о чём грущу, —
просто скажет: «Я с тобой».
В маленьком его сердечке
столько света и добра:
с ним уютно даже в вечер,
даже если за окном зима.
Он не требует награды,
не считает добрых дел —
лишь бы я была рядом,
лишь бы больше не грустила.
И когда темнеет день,
он ложится возле ног.
Маленький пушистый свет,
как же мне с ним повезло.
И не нужно лишних слов —
в нём живёт моя любовь.

Семья, какая она?
Там, где уважение — не пустяк, а эмоции сжаты в кулак.
Оба идёте на контакт.
Оба знаете, что любите не зря.
Оба — искренние друзья: как себе, так и для деток, которых решаете зачать.
Возможно, из детдома взять, если здоровье не позволяет.
Но самое главное — вы вместе всегда и навсегда.
И в горе, и в радости.
Хотите расти как эмоционально, так и ментально.
Ссоры, скандалы — не причина убегать и расторгать брак, если, конечно, вы не считаете себя бракованными и опустошёнными от безысходности.
Семья — это не дом.
Семья — это двое, которые выбрали друг друга не один раз, а много-много раз, каждое утро.
Это когда рука лежит на руке и ничего не просит.
Это когда молчание теплее слов, а слова мягче молчания.
Это дети, которые пришли — своими путями, не всегда по крови, но всегда по судьбе.
И, пожалуй, именно это и есть любовь.
Осознанная и зрелая.

— А у вас есть дети?
— Да, кот.
— Это не ребёнок. Вот когда родите, тогда и поймёте, что значит быть матерью достойной.
— Прекрасно. От таких мужчин, как вы, я точно не стану рожать и рисковать своим здоровьем.

Вот учат меня люди жизни, учат...
А сами по-любому несчастные, как не кичись своим богатством.
Меня не пугает перспектива никогда не родить.
Не познать материнское счастье.
А вот причинить эмоциональную боль своему ребёнку — вот это да, приводит в ужас.
Он не то что не заслуживает, но и не обязан быть психологической поддержкой: выслушивать нытьё, видеть срывы, стрессы, испытывать чувство неполноценности каждый раз.
Если тебе больно, зачем такую аналогичную судьбу проецировать и на своего ребёнка?
Это потребительство, которое ошибочно выдают за родительство.

Мне казалось, что я — избранная,
а осталась в итоге одна.
Я поверила слепо и искренне
в эту игру, где любовь не нужна.
Я считала намеком признания,
а молчание — глубокой тоской,
слишком верила в наше сближение,
ослепленная фальшью чужой.
Но и этот обман не напрасен:
научил он яснее смотреть.
Кто пред сердцем своим не лукавил,
тот умеет любить и болеть.
Пусть на сердце царапиной тянется
эта боль, и тьма не растаявшая, —
я открылась ему не напрасно:
ведь узнала, насколько сама же смешна.

Он такой чудак —
эстет-мальчуган:
может по хлебалу дать,
за курочек четвертовать.
С ним не скучно никогда —
с ним смеётся жизнь сама.
Пусть порой он странноват,
зато искренен стократ.
Пусть весь мир перевернёт —
в нём особенный магнит:
к добрым сердцам он ведёт.
В нём не прячется и грусть,
а живёт простой секрет:
с ним светлее целый свет,
и я рада, что он есть.

Какая бы печаль ни окутала,
согревай всех и не дуйся.
Вокруг так много заблудших
овец и козлов вонючих —
сгниют же их пропащие души
в темницах из фальши и люкса.
Оставайся же себе верной
своей настоящей сути.
Не пачкай ладони злостью,
не трать на них чистые слёзы.
Закутайся в тёплый плед,
смывая обиды и раны.
Твой свет — это лучший ответ
на все их пустые язвы.

Полиция и ТЦК поймали байстрюка.
Сами боятся кровь проливать,
пальчик невинный потерять,
надо же коррупцию защищать.
И какое им дело до воплей бабьих, у которых за душой ни гроша?
Их удел — рожать и молча в тряпочку страдать,
боль покорно принимать,
сыновей власти на блюдечке подавать.
А тем временем ничейный байстрюк держит в руках противный автомат, со слезами на глазах мысленно задаёт вопросы в никуда:
«Ма, зачем ты меня родила?
Чтобы я в земле лежал ради этих жалких территорий...»
Рядом раздался такой же тихий, прерывистый вздох.
Байстрюк повернул голову и встретился взглядом с другим новобранцем — таким же напуганным, вырванным из мирной жизни.
В этой общей, навязанной им беде не было места любви к Победе.
Мир вокруг продолжал жить своей жизнью, не замечая судьбы сломанных байстрюков.
Все они просто стояли рядом, молча глотая слезы и слушая, как секунда за секундой уходит их общее прошлое, забирая последнюю надежду вернуться однажды домой.
Некогда счастливым, жизнерадостным ребёнком.
Когда-то ангелом, защищающим от страшной смерти.
Когда-то просто важной радостью, а не обязанностью отвратительного государства...

Не воруй моё время дежурным «приветом»,
коль взамен не готов подарить целый мир.
В моей личной Вселенной лишних кресел нету,
и я точно не твой бесплатный ориентир.
Мне не нужно объедков с чужого стола,
внимания «к слову», от лени и скуки.
Я слишком долго и доверчиво ждала,
чтобы просто принять «привет» в пустые руки.
Здесь всё всерьёз: и раны мои, и весь этот стресс,
каждый звук имеет вес и своё имя.
Не лезь назойливо мне под кожу с ними —
если движет тобой лишь пустой интерес.
Пиши по существу, говори как есть,
без мнимых интриг и сладкой херни.
Умей оказать мне простую честь:
мой покой береги и меня не беси.
Не стой на пороге и не порти вид,
ведь если за этим «приветом» ничего не горит —
от фальшивой заботы лишь сердце болит.

Счастья.
Здоровья.
Чтобы гордость не провисала.
И в душу никто не блевал.
Всегда оставайся собой.
Умничкой.
Жизнерадостной.
Сильной.
Не боясь потерять любовь временных
и лживых людей насквозь. :)
С днюшкой, змеюшка.
Непревзойденная колючка.

P.S. Самоирония — лучший подарок от сердечной изжоги,
которая способна превратить жизнь в сплошную тревогу,
если поддаваться капризам горьких слёзок. :)

Что для матери важнее?
Чтобы её дочь не связывалась с уродами.
Не жалела нищих душой.
Ставила себя на первое место и никому не давала шансов, кроме котиков и собачек.
И самое главное: не боялась остаться одной, даже бездетной, ведь счастье не в этом, а в умении оставаться любимой, вопреки всему.
И тогда материнское сердце по-настоящему обретает покой, зная, что её дочь воспитана правильно.
Такая уж точно не пропадёт в жизни, а вот без неё — возможно. :)

Время — так себе лекарь,
скорее циничный глушитель:
боль не убирает,
а лишь скручивает её громкость.
Мы никогда не забываем тех, кто нас изменил.
Но как-то учимся дышать в мире,
из воздуха которого они исчезли.
Через силу. :)

Мой мир не вертится вокруг членов
с разбитым сердцем и ущербным эгом.
В мужчинах ценю лишь человечность
и, хотя бы, элементарную верность —
не эту пафосную вредность,
а простоту, порядочность и честность.
Чтоб без дешёвых драм и мелких местей,
без игр в спасателя и жертву.
Когда слова стоят на равном месте,
а не летит душа на слом и к черту.
Устала от капризов и гордыни,
от мальчиков, что учат нас любить,
оставив за собою лишь пустыни,
где ни напиться, ни спокойно жить.
Мне нужен тот, кто рядом — не для вида, 
кто не боится собственной тишины, 
кто в близости не ищет лишь обиды 
и не меняет правду на понты. 
Кто не считает слабостью заботу, 
не прячет нежность за стеной обид, 
кто понимает: честная свобода — 
не повод сделать больно и уйти. 
Мне не нужны ни клятвы, ни спектакли, 
ни обещаний пышный маскарад. 
Пусть лучше руки будут просто тёплыми, 
а взгляды — без двусмысленных преград. 
И если рядом — то не на минуту, 
не из тоски, не назло пустоте. 
А чтобы вместе — бережно и мудро — 
учиться оставаться под конец людьми.:)

Ты расстроилась? Что ж,
бери лопату и копай —
не яму для обид и слез,
а свой маленький рай.
Зарой поглубже драму,
печаль, тоску и боль,
и выйдешь утром прямо
хозяйкой над собой.
Пусть шипят за спиной,
считают слабой — круть!:)
Ты выкопай свободу
и лопатой сбей всю грусть.

Родственная связь — какая она сейчас?
Проверка на прочность каждый божий час.
То вспыхнет обидой, то снова простит,
то камнем тяжёлым на сердце лежит.
Мы стали взрослее, жёстче и суше,
закутали в куртки ранимые души.
Не можем обнять, всё трубим про бюджет
и строим из колкостей прочный штакет.
Но если случится беда и крушенье,
сметя паутину упрямых обид,
сквозь стену пробьётся без лишних фраз
рука помощи — родная для нас.

Я на спорте, и это клёво.
Вафлю лопаю, и мне пофиг.
Жизнь настолько ко мне жестока, чтобы ещё слушать бредни нарциссических слонов.
Жирок втянула.
Злость пальнула, и стало так хорошо.
Не грустно.
Вафелька попалась мудрой.
Видать, с нарциссическим вкусом.)))

Как просто —
сердце говорит тебе: «Приветик»,
и уже не спрячешь взгляд —
он предательски заметен.
Свои законы
у любви и у Вселенной:
стирать границы,
гасить обиды, споры, боль...
Оставить главное —
всё то, что в мире ценно,
и эту тихую,
спасительную роль.
Свистит чайник,
и в кружке пахнет мятой,
а за стеклом
смешались дождь и темнота.
И кажется,
что ничего больше не надо,
мир замер в ожидании
чистого холста.
Дрожит строка,
и мысли путаются снова,
сбивается дыханье
на один твой шаг.
Звучит в душе
всего одно лишь слово,
которое зовётся
«просто так»...

Да что с тобой случится? 
Как жила, так и будешь жить. 
Незачем сырость разводить, 
подбешивать и без того 
счастливых гнид. 
Так что трусики подтяни, 
сопельки этим трусам утри — 
ранимы они и больны. 
Им бы плед, валерьянку и свечи, 
в жопу — от геморройной тоски.
Пусть зализывают свои увечья,
не влезая в чужие стихи.
Хватит ходить виноватой,
хватит прятать характер в пыли.
Кто привык управлять твоим страхом —
пусть теперь поживёт без любви. :)

Моя совесть чиста: не нападаю я первой,
но стреляю в упор — без предупреждения.
На паршивцев легко взрываются нервы,
к чужим провокациям нет уважения.
Я пыталась быть мудрой, пыталась прощать,
улыбаться в ответ, быть взрослее и тише.
Но характер сказал: «Хватит это терпеть!
Закрываем мы дверь. Нас не ценят, ты слышишь?»
Так что будьте любезны, ведите себя прилично,
не топчитесь в моей дорогой тишине.
Я, конечно, на вид холодна, безразлична,
но для вас безопасней — стоять в стороне.
Пусть считают характер колючим и злым,
пусть боятся моих огрызаний и фраз —
я бываю добрейшей для тех, кто любим,
если люди со мной говорят без прикрас.
Я умею любить без оглядки, до дна,
но не стану терпеть ни обид, ни измен.
Моя ласка жива, и нежна, и сильна —
но лишь там, где взаимность дают мне взамен.

Один мальчик злится, потому что ему невесело.
Другой — потому что ему страшно одному.
И тот и другой делают больно.
Ну и пусть, мы с ними играть не будем.
А если кто-то говорит «совесть позволяет», значит, он просто большой и нашёл слово, которым можно прикрыться, как одеялом.
Мы это одеяло видим и не обманываемся.
Дальше идём.
Жалеть нельзя.
А вот ужалить можно.
Только пчёлку за это выгоняют из улья.
И она потом летает одна.
Странно, да?
Хотела сладкого, а получила одиночество.
БЕСсовестная.

Женщина женщине — дурдом,
а мужик мужику — как волк.
Но за каждым закрытым «табу»
прячется собственный смысл и толк.
Мы друг друга порою раним,
не умея сказать: «Боюсь».
Тешим эго чужой бедой,
пряча глубоко свою грусть.
А ведь каждому мало надо —
просто тёплое: «Я с тобой».
Чтобы в мире, где столько фальши,
наша душа обрела покой.
Пусть характер — колючий шёлк,
пусть не каждый нам близким стал,
но за масками резкими, хищными
дышит — просто живой человек.
Пофиг ему на всё и всех...

Не растопить до пустоты и не разбить ради скорости.
С моим сердцем нужно аккуратно — не из сентиментальности, а по технике безопасности.
Оно рабочее.
И я им ещё пользуюсь.
Не просьба — условие.
Всё остальное — от лукавого.
Не грейте его суетой — от этого разводятся сырость и сквозняки.
Возьмите на заметку и вальсируйте без оглядки.

Я сохраню частичку твоей любви
в коробку с запиской: «Не трогай, живи».
Поставлю на полку, подальше от глаз,
чтоб не расчувствоваться в сотый раз.
Пусть пылью заносится старый роман,
пусть молчит телефон, погружаясь в туман.
Пусть новые дни принесут перемены,
но нежность останется чистой и верной.
И если однажды мне станет темно,
твоё тёплое имя напомнит одно:
любовь приходила — а значит, жила
и искорку теплую в душу вплела.

Самая большая глупость — плакать по тем, кто даже не заметил, что твои глаза были мокрыми.
Никто не узнает цену твоих слёз.
Так перестань их разбазаривать.
Помни о себе так, как хотела бы, чтобы помнили о тебе те, кто ушёл.
Разница будет в твою пользу. :)

Овны классные, когда трезвые.
На Весов пускают слюнки,
потому что те симпатюльки,
а все вокруг — страшульки.
Он же — гордый рогатый чмырь,
всех построит, рыкнет на раз!
Но к её улыбке привык
и плывёт от красивых глаз.
Она видит его настоящим —
не упрямым, а просто уставшим.
С этим взглядом, от нежности горящим,
так нелепо в неё попавшим.
И уходят дурацкие шутки,
остаются лишь шёпот и дым...
За какие-то две минутки
он навек для неё стал родным.
Пусть порой и судьба упряма,
пусть не сходятся в жизни слова —
ей он нужен, как это ни странно,
ну а ему — лишь она одна.

Влюбилась... и боюсь, что украдут счастье.
Хрупкое оно — ну точь-в-точь, как государство.
Кто тут самый смелый? Попробуй отжать!
Я за это счастье оторву запястье
и научу «доброжелателей» летать.
Разбежались, сучки, спрятали подмиги!
Этот парень занят, тут без вариантов.
Я про нас с ним напишу лучшие книги,
ну а вы поищите других «талантов».
Так что пусть кто хочет — зубы точит,
на мою любовь — железобетонный щит.
А кто утянуть моё счастье захочет —
в травматологию талончик вмиг схлопочет!

Непросто числиться поэтессой:
тут нужен навык — владеть словечком,
вмещать трагедии с политесом
и улыбаться пред каждым встречным.
Не инфантильной ходить принцессой,
а в кулуарах, в дыму и споре
ковать катрены с тяжёлым весом,
забыв про личное, в общем горе.
К чему кокетство с капризной тенью?
Забудь про рифмы ради эффекта!
Отдай себя целиком мгновенью
и не надейся на грант проекта.
Ищи в чернейшей и мрачной туче
рассветный луч — ну а как иначе?
Лечи стишками, на всякий случай,
всех, у кого гештальт не схвачен.
И даже если сама ты лично
уже физически в прах разбита —
будь доброй, милой и поэтичной,
издай брошюру для общепита.
Работай мостиком над обрывом,
пока гроза там вовсю бушует,
чтоб инфлюенсер с лицом унылым
поверил в чудо и жизнь земную.
Да, трудно быть и живой, и честной,
когда вокруг — сплошь чужие маски.
И за копейки спускаться в бездну,
кормя троллей и светских стерв.
Непросто быть поэтессой совсем...