Изменяют и любимым.
И красивым.
И бесстыжим.
И покладистым.
И строптивым.
И святым.
И продажным.
И нищим.
И тем кто был непостижим.
И тем, кто стал чужим и лишним.
Изменяют тихо и громко.
До хрипоты в оправданиях.
Тому, кто прощает слепо, как ребёнок.
И тому, кто не ищет прощения.
И не важно, кто прав.
Кто виновен.
Кто простит.
А кто покончит с собой.
Все мы в чём-то по жизни неровны.
Все мы носим чужую разлуку.
Измена — не приговор.
Это просто потеря иллюзии, что можно остаться
невредимым.
Не грех, а зеркальный ответ на вопрос, что сгнило внутри
тебя самого.
Ты не жертва.
Ты тоже — тусклый, неправильный свет.
Тебя тоже где-то любили не так, как хотелось бы.
И предали — где-то.
Когда-то.
Но и ты изменял каждый раз: не телом, так молчанием.
Не делом так бездействием.
Не любя так бегством.
Все мы в этой игре — соучастники.
Каждый когда-нибудь брал чужое тепло.
Каждый когда-
нибудь прятал глаза.
Каждый когда-нибудь говорил: «Всё прошло», хотя сердце
ещё не сказало ни слова.
Измена — не выход.
Измена — диагноз.
И он у нас общий.
На всех.
Навсегда.
Потому что без этой ломки мы просто не умеем
чувствовать себя живыми —
не желая предавать свою истинную веру в
несовершенство.

«Забудь его, растает дым...»
Но карий взгляд — и ты слаба.
Сердце просит любви,
и манит глупая судьба.
Душа трепещет над огнем,
забыв про клятвы и года.
И все, что грезилось вдвоем,
сгорает раз и навсегда.
А голубой — полярный мрак,
где ложь укрыта пеленой.
Его восторг — дешевый трюк,
лишь айсберг с мертвой глубиной.
Опять недуг, душевный крах,
от горьких слов кругом зима.
Но рухнет к черту эта фальшь,
что ты придумала сама.
Серый то — затяжной ноябрь,
где не допросишься луча.
В его штормах застрял корабль,
и догорает дней свеча.
Душевность спрятана во тьму,
любовь — как коршун без крыла.
Жить с ним — в пожизненном плену,
где выжжена земля дотла.
Зеленый взгляд — лесной туман,
и колдовство, и блеск луны.
Он сладкий, гибельный обман,
где сны безумием полны.
С ним будет ярко, спору нет,
но это хищник в темноте.
И ни один не стоит слез
на этой ложной высоте.
Пусть калейдоскоп закроет
игры, полные обид.
Ни один из них не стоит
даже трети от тебя.
Разбей обманчивый витраж,
смывая краску прошлых бед.
Растаял ложный персонаж,
и прекратился злой балет.
Взгляни на звезды в тишине —
они горят не для потерь.
В своей сакральной глубине
сама в себя отныне верь.

Молчаливы, горды и прекрасны,
мальвы слёз проливать не хотят.
Все упреки земные напрасны —
из безмолвия вырос их сад.
Будто свечи июльского полдня,
грациозно стоят на холме.
И туман, их величие помня,
дарит ласку уставшей земле.
Нет обиды в бутонах нарядных,
нету злобы в палитре живой.
Где другие бежали обратно,
мальвы в вечность глядят над травой.

Мне нравится спорт.
Точнее — чистая алхимия пота после долгой тренировки.
Я не признаю духи: они стерилизуют кожу, убивая
подлинный, живой феромон счастья.
У меня вкусный пот, и в этой естественности есть
огромная сила.
Когда я выкладываюсь на максимум, чувствую, как от
тела исходит теплый, уютный аромат поджаристой
картофельной корочки, и это действительно
завораживает.
Пот — это соль, выжигающая изнутри весь ментальный
балласт.
Каждая капля — испарившаяся тревога, переваренный
стресс, сожженная усталость.
Я не стану забивать эту чистоту парфюмерной водой.
Человек рядом должен чувствовать: я живая, я
настоящая, я в ресурсе.
Если кого-то отталкивает мой запах после зала — дело не
во мне.
Дело в том, что люди разучились выносить чужую
обнаженную искренность.
Мой аромат не купить на полках бутиков — его нужно
заработать.
Пройти через сверхусилие, выложиться в ноль, упасть и
снова подняться.
Сделать глубокий вдох на пределе возможностей и
поймать дофаминовый кайф.
Духи — это броня для тех, кто боится собственной
природы.
А я не боюсь.
Я хочу, чтобы меня осязали такой, какая я есть.
Горячей.
Влажной.
Уставшей.
Но бесконечно живой.
Пахнущей картошкой, которая прожарилась до хруста.
И мне плевать на условности.
Этот запах — не про неопрятность.
Он про волю.
Про то, что я сегодня превозмогла себя, пока мир вокруг
выбирал пассивность.
В этом отказе от масок скрыта наивысшая точка
доверия.
Когда близкий человек чувствует не шлейф бренда, а
твое тепло.
Без фильтров.
Без защиты.
Без желания подстроиться.
И если он замирает рядом — значит, ему нужна твоя суть.
Не твой флакон.
Не твоя роль.
Ты.
Соленая.
Выжатая.
Пахнущая свободой и победой.
Есть внешняя красота, которую надевают как одежду.
А есть та, которая проступает сквозь поры, сквозь
изнеможение, оставляя солоноватый вкус на губах.
Вторая — никогда не смывается.
Она укореняется в памяти навсегда, когда выветрятся
все искусственные ароматы.
Запоминают не парфюм.
Запоминают тепло.
Пот — это абсолютное прощение себя за неидеальность.
Манифест того, что можно быть разбитой, но оставаться
чертовски красивой.
Не вопреки всему, а благодаря.
Он смывает обиды и комплексы, оставляя только чистую
кожу.
А на ней нет места стыду.

Был человек — и нет следа.
пришла сквозь пальцы пустота.
Но та, что лечит и спасает,
а не дотла тебя сжигает.
Он уходя унёс с собой
лишь то, что не было тобой.
Ты не искала — он ушёл.
Ты не звала — покой пришёл.
И в этой звенящей тишине
вдруг стало ясно: ты на дне
не горьких слёз, не темноты,
а личной гордой высоты.
Он просто был — и нет. Спасибо
за то, что прочь ушла лавина,
что отпускать ты научилась
и больше всуе не молилась
о том, кто гость, а кто твой дом.
Ты стала собственным крылом.

Отыди ты, девица, от тёмного угла,
твоё сердце крепкое сталь не обожгла.
Не любовь ты плакала — выплакала боль,
вышла на просторы из горьких тополей.
А под боком котище — носом в ладонь,
люди — сухой ветер, а котище — огонь.
Кто играл с тобою — улетают золой,
кто тебя бережёт — станут над скалой.
Отрезай-ка, девица, ту дурную грань,
не любовь то была, а сорная дрянь.
Твоя грудь белая — не чужой лоток,
чтобы сыпать в неё пепел да песок.
Хватит нож точить, резать свои дни,
в этих горьких ранах не ищи любви.
А любовь — то свет, совестный пароль,
ключ от всех дверей, уносящий боль.
Котик фальшь чует, стережёт твой дом,
убирает ложь золотым хвостом.
Поглядит в глаза — и сойдёт осадок,
станет белый свет и честен, и сладок.
Запирай ворота. Затворяй ту дверь.
Придёт твоё счастье. Ты только верь.

Сердце — это не кладовая драм, а лаборатория, где рождаются новые смыслы.
Ошибочно считать его лишь чашей для слез.
Это почва.
И ценность её не в том, сколько пролилось дождей, а в том, какая жизнь смогла на ней расцвести.
Ведь истинная сила сердца скрыта не в объёме боли, который оно способно вместить, а в зёрнах мудрости, которые оно умеет из этой боли взрастить.

Нас с тобой связала не судьба,
а биполярная звезда.
Она горит то слишком ярко,
то замерзает навсегда.
У нас то космос, то провал,
то бьем посуду, то летаем.
Кто этот график создавал?
Мы и за вечность не узнаем.
Но если спросят: «Как дела?»,
мы улыбнемся, чуть дыша:
она опять сожгла дотла,
но просит чуда вновь душа.

Мне разбивают сердце не люди, а котики.
Когда вижу в их глазках верность и стимул любить.
Несмотря на мнимый эгоизм, в их маленьких сердцах
заложен родительский инстинкт: защитить и обезопасить
своего родного человечка от всяких гнид.
Человеческая верность часто заканчивается там, где
начинаются личные трудности.
Кошачья — только начинается.

Грустил мужчина в сорок лет,
что молодости больше нет.
Надел костюм, пошел в салон,
где должен был родиться слон...
Точнее — огненный дракон!
Но мастер, пьяный, выпил допинг
и выдал сумасшедший троллинг:
вместо чешуек на попоне
набил скелет на сером фоне.
И надпись криво вывел, пес:
«Привет, родной, остеохондроз!»
Завыл мужик. Мятеж угас.
Кефир спасает в этот час.
Ворчит в кресле, сам не рад,
а суставы в костюме кряхтят...
Но дверь открылась, и жена
пришла, усталости полна.
Узрев кефир, скелет и цвет,
сказала: «Шоу лучше нет!
Дракон — банально. А скелет —
твой самый искренний портрет!
Пожалуй, мастеру на чай
сама на днях занесу, встречай.
Набью "Мигрень" себе на кожу,
твою порадовать чтоб рожу!»
И вот шуршат они вдвоем
спортивным модным рукавом.
Два дерзких, стильных старика —
Скелет и Мигрень на века.

*вдохновилась стихотворением «Возвращайтесь» автора Виктора Исаева*

Всем пора по домам —
сбросить боль, как одежду,
возвратиться к себе,
приоткрыв дверь надежде.
Там, за нашей спиной,
детством пахнут рассветы.
Там затихнет гроза,
будет много согретых.
Скинув давящий груз
ожиданий и страха,
переступим порог —
и осыплется прахом
всё, что мучило там.
Встретит ласковый взгляд.
К прежним битвам и слезам
нет дороги назад.
Только верность и свет,
и тепло милых рук.
Исцелится душа
от былых долгих мук.
В тихом доме дыша,
обретая свой круг,
ляжет спать благодать,
смыв усталость и испуг.

*вдохновилась стихотворением «Время, притормози...» автора Виктора Юрманова*

Мы оба стали старше.
У тебя серебро на висках.
У меня — тяжесть в легких и непослушные пальцы.
Но мы продолжаем движение.
Пусть даже это черепашьи шаги.
Мы больше не спорим с течением времени.
Плывем.
Каждый глоток воздуха — как драгоценность.
Ты до сих пор чувствуешь мою тень.
Моё настроение.
Даже когда я молчу километрами.
В твоей памяти живы мои первые слезы.
И моя самая легкая улыбка.
Мы изношены.
Мы надломлены.
Всё, чего нам хочется — это капелька тишины.
Чтобы успокоить уставший дух.
Но мы не смотрим по сторонам.
Не ищем замену.
Не выпрашиваем у судьбы лишний час.
Мы — как два старых дуба у кромки воды:
нам не страшны ни возраст, ни шторм.
Между нами нет ссор.
Нет нужды объясняться.
Только переплетенные пальцы на холодном деревянном столе.
Мы — тихое, необъяснимое чудо.
Две спасённые души, сумевшие выбраться из этой безумной петли.

Стекает каплями по коже
июльский полдень, зной и свет.
Я ем простое мороженое,
в котором прячется секрет.
Луч солнца греет мне макушку,
и ветер обнял за плечо.
Молчит унылая кукушка,
а на душе — так горячо.
Пусть липнут пальцы — не до правил,
когда прохлада на губах.
Меня на миг июль избавил
от грусти, запертой в домах.
Я не лечу пустоты сладким,
не прячу боль на дне пиал.
Июль застал меня врасплох
и этот честный миг отдал.
Мне быть позволено любой:
Не идеальной.
Не святой.
Простой.
С открытою душой.
Что не крадёт чужой покой.
Пусть этот выбор глуп и прост,
зачем мне в чьё-то небо мост?
Я лишь купила радость дня,
вернув себе саму себя.

Ну побудь же, сердце, спокойным,
чувствуй просто ладоней тепло.
Хватит вести эти глупые войны,
это время давно истекло.
Отпусти эти цепкие руки,
что тянули упрямо на дно.
Мы с тобой переставили звуки,
слово «боль» позабыто давно.
Посмотри, как теперь легко дышится,
если больше не нужно спешить.
Твой единственный голос мне слышится,
и его никому не сломить.
Твоё утро — без серой гадости,
без глухих «доброй ночи» в нигде.
Завтра будет день новой радости,
где ты кружишься на высоте.
Больше некому ранить и мучить,
просить стать незаметною тенью.
Ты поймала свой солнечный лучик,
опустившись к себе на коленки.
Этот мир стал уютным и живым,
твой покой — словно ветер за домом.
Ты проснулась сегодня другой.
Чистым.
Цельным.
Колючим теплом.

Любите, девки, котиков!
Любите их всей душой.
Не тюбиков рвотных, от которых несёт дерьмом.
Оставьте вы эти склизкие, прыщавые тела.
Коты — они близкие, добрейшие существа.
Серьёзно.
Выбирайте тех, пред кем не нужно ползать и доказывать, что вы достойны быть.
Кот — это железобетонная стабильность.
Он не пропадёт на неделю, чтобы выплыть с коронным: «Ты слишком эмоциональна» просто потому, что вы живая.
Он не швырнёт в лицо «лечи башку», когда вы плачете.
Кот просто прыгнет на грудь, врубит свой трактор и замурчит.
И вы вспомните: ваш пульс — это жизнь, а не мишень для чужих претензий.
Ни упрёка.
Ни диагноза.
Ни ментального насилия с обесцениванием вашей души.
Ему достаточно, что вы — это вы.
Тёплая.
Живая.
Своя.
Выбирайте тех, с кем не нужно притворяться.
Не ведитесь на их а-ля «я философ» и «я альфа-самец».
Кот устроен проще: он либо пришёл, либо нет.
У него нет функции «угадай, почему я включил игнор» и газлайтинга «ты сама всё выдумала».
Кот — это не замена мужику, это качественный антидепрессант.
Противоядие.
Способ вытряхнуть из головы чужих тараканов и нарциссов.
Кот — это ваш шанс выжить и не сойти с ума.
А тюбик…
Ну, это просто ржавый, сломанный унитаз.
Смысла в нём ноль, а времени жрёт вагон.

Прошёл год.
А я всё ещё сижу в этой парилке собственной памяти, как
дура, и жду, что дверь откроется.
Я помню каждое его слово.
Как он смотрел сквозь меня.
Как ставил диагноз — «непригодна».
Не брак, не ошибка партии, а именно — непригодна.
Списана.
Как старая деталь, которая больше не подходит к
механизму его жизни.
И знаешь, что самое обидное?
Он был так спокоен.
Без злости.
Без сожаления.
Просто констатировал факт — такой же очевидный, как
то, что трава зелёная, а вода мокрая.
И я поверила.
Я приняла этот вердикт без апелляции.
Прошёл год.
Я похудела.
Поумнела.
Научилась молчать там, где раньше кричала, и кричать
там, где раньше молчала.
Я стала другой.
Но внутри меня всё ещё живёт та самая «непригодная» —
она свернулась калачиком в самом тёмном углу души и
тихо дышит в такт воспоминаниям.
И вот я сижу и представляю, как прилипаю к нему
обратно.
Как мой банный лист — глупый, зелёный, наивный —
тянется к его рельефному безобразию.
Я знаю, что он — жопа.
Волосатая.
Вонючая.
Прыщавая.
Я составила полное анатомическое описание его
уродства, подписала каждую складочку,
классифицировала каждый дефект.
Я знаю всё.
Я вижу всё.
Но я всё равно тянусь.
Потому что где-то в глубине души я решила, что быть
приклеенной к жопе — лучше, чем не быть приклеенной
никуда.
Что лучше задний двор, чем бездомье.
Лучше вонь, чем вакуум.
Лучше прыщ под боком, чем холод одиночества.
И вот это — самая печальная часть всей истории.
Не то, что он меня обесценил.
А то, что я подписана под этим приговором добровольно.
Я согласилась, что если не его, то ничья.
Что если не к этой жопе, то ни к какой.
Что я — банный лист, который не умеет существовать сам
по себе.
Которому нужна поверхность.
Любая.
Даже такая.
Я превратила его равнодушие в свой наркотик.
Я подсела на запах его безразличия и теперь не могу
слезть.
Потому что кайф — это не когда тебя любят.
Кайф — это когда ты доказываешь, что достойна любви,
тому, кому на тебя плевать.
Это марафон с финишем в никуда.
Это спорт, где главный приз — очередной пинок для
банного листа.
«Вот видишь, — говорю я себе, прилипая снова. — Я всё
ещё здесь.
Я всё ещё терплю.
Я всё ещё надеюсь, что однажды ты заметишь, какой я
настойчивый, преданный, липкий лист.
Что ты посмотришь вниз и скажешь:
"О, а ты ещё тут? Ну ладно, оставайся"».
И это «ну ладно» будет моим Оскаром.
Моей путёвкой в жизнь.
Моим пропуском в рай, где пахнет не потом и серой, а
признанием.
Но реальность — она как холодный душ после бани.
Ему не нужно, чтобы я оставалась.
Ему всё равно, липну я или отлипаю.
Я для него — не банный лист.
Я для него — даже не бумажка, которую можно смыть в
унитаз.
Я для него — пустое место, которое он забыл, как только
закрыл дверь.
И вот я сижу, банный лист с комплексом отличницы, и
пытаюсь получить пятёрку по предмету
«самоуничтожение».
Но экзаменатор даже не смотрит в мою сторону.
У него другие ученики.
Другие листы.
Другие жопы, которые пахнут свежестью и не требуют
подтверждения своей пригодности.
Самое смешное — я же это понимаю.
Я пишу этот текст и плачу от собственной прозорливости.
Я вижу всю абсурдность ситуации.
Я могу описать её с точностью диссертации.
Но когда наступает ночь и память включает свои
архивные записи, я снова превращаюсь в тот самый
зелёный листик, который летит к нему.
По инерции.
По привычке.
По глупости.
Быть приклеенной к жопе — это не любовь.
Это трусость.
Страх перед чистым листом, на котором ещё ничего не
написано.
Ужас перед бескрайней ванной, где нет знакомых
рельефов.
И я выбираю вонь.
Я выбираю прыщи.
Я выбираю быть «непригодной» для всего остального
мира, лишь бы оставаться «своей» для этой одной-
единственной, вонючей, неблагодарной поверхности.
Это не романтика.
Это клиника.
С ироничным подтекстом, но клиника.
Потому что настоящая трагедия не в том, что он — жопа.
А в том, что я добровольно выбрала быть банным листом
при этой жопе.
И ношу этот статус, как медаль.
Почётную.
Вонючую.
Бесполезную.
С ХРЕНА ЛИ?!

Ты ищешь добро таким, каким его удобно принимать: лёгким, необязательным, без права на претензию.
А я — это добро, которое кусается.
Которое требует честности.
Режет правду.
И не прощает предательства даже в мелочах.
Ты думал, что встретил мягкость, а оказалось — сталь, завернутая в бархат.
И прекрасно, что мы это поняли.
Не в ссоре.
Не в драме.
А в тихом осознании:
«Нам не по пути».
Прошлое потому и называется прошлым, что его не чинят.
Не склеивают.
И не доигрывают.
Его оставляют.
Как книгу, которую мы закрываем на середине, потому что понимаем: финал уже известен и поэтому неинтересен.
Я окрестила тебя очередной ошибкой,
а следовало бы — фильтром.
Тем самым, через который отсеиваются мои идеальные ожидания.
И теперь я искренне желаю тебе именно того добра, которое ты ищешь.
Без камня за пазухой.
Но с чёткой границей: это добро — не от меня.
Теперь своё тепло я забираю обратно.
Себе и для себя.
Навсегда.
И в этом нет злости.
Есть только тихая, взрослая благодарность: спасибо, что показал мне, как я умею отпускать.
Чисто.
Без истерик.
Без надежды на возврат.
С закрытой дверью, но с открытым сердцем — для того, кто не заставит меня сомневаться, на каком языке мы говорим.
Наши векторы больше не пересекутся.
И это не поражение.
Это выздоровление.
Для двух сердец, которые окончательно стали чужими.

Я играть не умею.
Я вживаюсь до дрожи.
До безумного крика.
До содранной кожи.
До мурашек по телу.
До вечной потери
себя в этом мире, где заперты двери.
В душных масках чужих я в упор задыхаюсь.
В примеряемых ролях дотла растворяюсь.
Навзрыд.
Наизнанку.
Наотмашь срываясь,
в чернеющей бездне пред ней обнажаюсь.
Я дышу твоим именем, падая в бездну,
где я как актриса навеки исчезну.
И в этой тиши я останусь твоею —
до хрипа.
До ужаса.
Болью хмелея.
Без капли пощады.
Покорная доле.
Игрушка в руках у душевной воли.

*вдохновилась стихотворением «Чужая боль» автора Едесия Клинских*

Я пробовала топить свои печали в алкоголе,
но этот метод, как назло, не оправдал надежд.
Они, падлюки, за секунду научились плавать, что ли,
и выплывают, сука, первыми из-под тяжёлых век.
Причём окрепли, разрослись, набрали массу в теле,
позанимали все места, кричат:
«А где рассол?!»
Вчера они едва дышали, нынче — обнаглели,
с ноги открыли мою дверь и сели на престол.
Но я прервала этот пир, расставила охрану,
метлой поганой разогнав зажравшийся притон.
Коктейль из кофе и «Но-шпы» залила прямо в рану —
и оккупанты со слезами вышли на балкон.
Усохли.

Когда я говорю «всё нормально» — это не правда, это код:
«Я сейчас раздавлюсь, но не хочу грузить тебя своими обломками».
Когда я молчу — это не игнор, это стена:
«Я боюсь, что если открою рот, оттуда вырвется не любовь, а взрыв».
Когда я ухожу в гараж — это не побег, это бункер:
«Дай мне час побыть железом, чтобы вернуться к тебе человеком».
Когда я говорю «я устал» — это не про тело, это про душу:
«Мир требует, чтобы я был танком, а я просто хочу побыть твоим мальчиком».
Когда я грублю — это не злость, это щит:
«Я не знаю, как сказать, что мне больно.
Поэтому делаю больно тебе — чтобы ты ушла и не увидела, как я рассыпаюсь».
Когда я просыпаюсь и первым делом смотрю на тебя — это не привычка, это проверка:
«Ты всё ещё здесь?
Ты всё ещё моя?
Я всё ещё достоин быть с тобой?».
Когда я молчу в ссоре — это не безразличие, это самосохранение:
«Я знаю, что мои слова могут ранить сильнее кулаков.
Поэтому я откусываю язык, чтобы не поранить тебя им».
Потому что мужское «ок» — это крик, который научился молчать.
Это любовь, которая забыла, как просить о помощи.
Это мужчина, который помнит, что «настоящие мужики не плачут».
И поэтому научился плакать внутри, не двигая мышцами лица.
Но ты слепа к этой боли.
Сука бессердечная...

Когда я кричу «пошёл вон», на самом деле я хочу, чтобы ты вошёл ещё глубже.
В мою боль.
В мой страх.
В тот тёмный коридор, куда я сама боюсь заходить одна.
Когда я говорю «отстань», я умоляю тебя пристать.
К моей душе.
К моим рукам.
К той тишине, которую я не умею нарушить сама.
Когда я твержу «мне ничего не нужно», то прошу заглянуть мне в глаза.
В них написано: мне нужно всё.
Твое внимание.
Твоя настойчивость.
Твоя готовность расшифровать мои мысли честно.
Мне плевать на носки и крышку унитаза.
Мне важно, чтобы ты посмотрел на меня по-настоящему.
Не сквозь экран телефона, где ты пишешь что-то своим шлюхам, а прямо в упор.
И просто сказал:
«Иди сюда, дурочка моя».
И я приду.
И заткнусь.
И всё будет хорошо.
Предварительно заблокировав прямо у тебя на коленях весь этот виртуальный бордель.
Потому что женское «нет» — это «да», которое ещё не научилось просить.
Это любовь, забывшая, как говорить шёпотом.
Это рана, выбравшая крик вместо слёз.
И да, мы любим мужские мозги.
Так что не членом единым, дорогой, не членом единым мы живём.

Совпасть мыслями — легко.
Совпасть паузами — дар.
Слова — лишь неточный перевод.
Пауза — чистый оригинал.
Без искажений.
Без потерь.
Горе, радость, покой — всё это живёт не в фразах.
Оно в том, как ты дышишь рядом с тем, кто дышит в такт.
Это не бедность речи — а избыток смысла, зажатого между двумя вздохами.
Язык всегда лукавит, даже когда говорит правду.
Ведь правда живёт не в буквах, а в промежутках, куда слова не долетают.
Мы ищем не тех, кто скажет правильные слова, а тех, в чьём присутствии не нужно оправдывать своё молчание.
С кем тишина от сердца к сердцу становится ценнее любых слов.
Обесценивая вечный страх быть непонятым.

Жил-был мальчик, который носил слуховой аппарат в
кармане, но никогда не искал людей.
Люди качали головами и называли его неразумным
глухонемым.
Они не знали, что его истинным учителем была Тишина.
Она научила его видеть мир глубже и читать чужие
мысли по губам.
Но людские губы говорили лишь о погоде, деньгах и
войне.
А он ждал, когда хотя бы одни произнесут:
«Я тебя вижу.
Не слышу —
вижу твоё сердце».
В его мир нельзя было войти силой — туда нужно было
попроситься шёпотом.
Без слов.
Большинство так не умело.
Люди сердились, что он не учит их язык, а мальчик тем
временем различал то, чего не замечали они: как падает
свет на пылинки, как молчит вода, как дышит земля под
глубоким снегом.
Окружающие слышали лишь собственные голоса и звали
это «жизнью».
Их слова были слишком лёгкими — они рассыпались на
выдохе.
Поэтому он берёг свои внутри.
Там они оставались тяжёлыми, настоящими.
Однажды учительница спросила его:
— Почему ты не носишь аппарат?
Ты же ничего не слышишь.
Он вывел в тетради:
«Я слышу, когда есть что слушать.
А когда нет — я просто жду».
Она не поняла и лишь заговорила громче.
Он, напротив,
выключил прибор.
И они остались каждый в своей Вселенной.
Только его
тишина была полной, а её — гулкой.
С тех пор он носил слуховой аппарат, как ключ от
далёкой, чужой страны.
На случай, если встретится голос, который стоит
услышать.
Музыка, которую нельзя пропустить.
Что-то важнее молчания.
Чтобы ответить.
Впервые.
По-настоящему.
Не звуком, а тишиной, разделённой на двоих.
Самой громкой тишиной на свете.
Прошли годы.
Мальчик превратился в мужчину.
Он уехал из города и поселился у самого океана, став
смотрителем старого маяка.
Он верил, что здесь, среди волн и ветра, его уединение
наконец-то найдёт покой.
Но море не молчало.
Оно билось о скалы, вздыхало во время отливов и
кричало штормами.
В один из вечеров, когда буря утихла, он спустился к
воде.
На берегу, у самой кромки прибоя, сидела женщина.
Она держала в руках большую морскую раковину, но не
прижимала её к уху, как делают все, а просто смотрела
внутрь, словно читала книгу.
Мужчина подошёл ближе.
Женщина подняла на него глаза.
Её губы не заговорили о шторме или сырости.
Она посмотрела на его карман, где угадывались контуры
слухового аппарата, затем перевела взгляд на его лицо и
беззвучно произнесла:
«Оно поёт для тех, кто умеет молчать».
Он достал аппарат и включил его.
На мгновение его оглушил грохот прибоя, но затем этот
шум отступил, превратившись в идеальный, глубокий
ритм.
Женщина протянула ему раковину.
Он прижал её к уху и сквозь рокот океана услышал...
биение собственного сердца, которое безупречно
совпадало с ударами волн.
Она не сказала ему «я вижу твоё сердце» привычными
словами — она заставила его услышать его
самостоятельно.
Мужчина поднял глаза, чтобы поблагодарить её, но песок
вокруг был чист.
Не было ни следов, ни чужого присутствия.
Только морская раковина осталась в его руке, продолжая
пульсировать в такт его груди.
Он понял: океан просто отразил его собственное
многолетнее ожидание, приняв образ той, кто умеет
молчать.
Мужчина улыбнулся своей тишине, бережно спрятал
раковину в карман, где раньше лежал слуховой аппарат,
и вернулся на маяк.
Теперь он точно знал: тот, кого он ждал всю жизнь,
всегда был внутри него самого.

Не воруйте чужое время,
если сердце у вас не болит.
За улыбкой скрывается бремя —
одиночества крик в ней застыл.
Боль чужая — не инструмент
для пустого самоутверждения.
Не зовите святым момент,
где ни капли нет уважения.
Не крадите чужую нежность,
если сами внутри холодны.
Унесите в туман безбрежность —
ей не выдержать грустной весны.
Если вы лишь пришли согреться?
Уходите.
Оставьте кров.
Не получится драться сердцем,
из которого льётся кровь.
Время — это совсем не монеты.
Не купюры.
И не песок.
Это нервы.
Рассветы.
Ответы.
Это памяти вечный исток.
Это ритм.
Глубина.
И сюжеты.
Это то, что в душе спасено.
Это то, что хранят поэты,
даже если всё сожжено...

Некоторые людишки — чистой воды упыри.
Их нельзя «просто отпустить» по-хорошему.
Тут нужен один чёткий, хирургический надрез.
Иначе этот сериал растянется на годы: они будут приходить по ночам и выгребать из тебя последние запасы стабильности.
Приходят они красиво.
Без спецэффектов и битья посуды.
Так, тихонечко, бочком:
«Привет, как дела?
Смотри, что в архивах нашёл».
Настоящая ностальгия!
Вот только у тебя в этот момент трещат швы, которые только-только начали затягиваться.
Самое извращённое: они пьют не кровь.
И даже не энергию.
Они жрут только твою драгоценную тишину.
Тот дефицитный покой, который ты собирала по крупицам после расставания.
Стоит им завести пластинку:
«Нам же было хорошо…», как твоя нервная система даёт сбой.
Память тела предательски сильнее разума: ты моментально забываешь, как выла на луну от боли, и помнишь только то, как сильно хотела всё склеить.
И вот ты снова открываешь дверь, а они сидят и жрут твою уверенность в собственной правоте.
Лютый контроль со стороны упоротых лапочек.
Их греет не любовь, а твоя незакрытость.
Тот факт, что ты всё ещё на связи и тебе до сих пор больно.
Сами себя они считают святыми:
«Я же со всей душой!».
Но там нет души.
Там чёрная, вечно голодная дыра.
Святой крест тут не работает, потому что он символизирует надежду.
А твоя надежда для них — кормовая база!
Чем больше ты веришь, что они «всё понимают», тем удобнее они устраиваются на твоей шее.
Поэтому — только осиновый кол.
Не из жестокости, а ради ментальной гигиены.
Только ледяное:
«Твоё место в прошлом».
Спойлер: мир после этого не расколется.
Наоборот, он наконец-то склеится обратно.
Ну а ты останешься в этой истории злобной стервой.
И знаешь что?
Это прекрасный финал.
Meow. Meow. Bitch. :)

Гордыня — это тихий яд.
Она не кричит.
Не бьёт посуду.
Она просто смотрит на тебя сверху вниз и чеканит:
«Я лучше знаю, как надо».
И ты начинаешь сомневаться в себе.
Не потому, что ты слабая, а потому, что долгое нахождение рядом с гордыней — это выматывание.
Как стоять под капельницей с чужим высокомерием.
Капля за каплей — и ты уже не помнишь, где твоя правда.
Где твоя интуиция.
Где твой голос, который раньше звучал уверенно.
Теперь он испуганно шепчет:
«А вдруг они правы?»
Но нет.
Раньше чужая гордыня меня триггерила.
Я думала, это про них.
А оказалось — про мою аллергию на высокомерие.
Я не переношу, когда меня ставят ниже — не потому, что я хочу быть выше, а потому, что равноправие — это единственная почва, на которой вообще что-то растёт.
На гордыне — только сорняки.
Этот разрыв — не потеря.
Это ампутация опухоли.
Боль есть, но она здоровая.
Та, что говорит: «Ты выжила».
А не та, что точит тебя изнутри годами, лишая способности отличать своё от чужого.
И зачастую совпадение чувств — это не гарантия понимания.
Можно плакать вместе, но о разном.
И эти слёзы не смывают расстояние.
Они просто увлажняют почву для новых иллюзий:
«Мы же плакали вместе — значит, мы близки».
Нет.
Мы плакали рядом.
Но каждый — о своей ране.
Мы говорили на одном языке, но наши слова имели разный вес.
Я говорила «боль», а они слышали «каприз».
Я говорила «усталость», а они слышали «лень».
Я говорила «граница», а они слышали «предательство».
И в какой-то момент я перестала говорить.
Потому что зачем переводить душу на язык, который всё равно коверкают на полпути?
Гордыня не лечится разговором.
Она лечится только тишиной.
Расстоянием.
Отсутствием.
Я не ушла в обиде.
Я ушла, потому что поняла: моя душа не стоит того, чтобы её переводили на язык, которого я не знаю.
Это не потеря.
Это возвращение себе того объёма воздуха, который они занимали, даже не спросив разрешения.
Я больше не стою под капельницей.
Я просто дышу.
И этого достаточно, чтобы понять — я сделала всё правильно.

Ревновать к флирту?
К изменам?
Хреново.
Это как ненавидеть ёжа за его иглы.
Без них он — голая, неполноценная плоть.
Ревность раздевает.
Лишает кожи.
Заставляет зубами ловить воздух.
Но пойми: иглы — это не нападение.
Это броня, чтобы выжить.
Флирт — это игла.
Измена — это игла.
Они бьют не по тебе.
Они защищают своего автора от ударов извне.
Он флиртует?
Дело не в тебе.
Ему просто страшно.
Ему нужно доказать зеркалу:
«Я ещё жив. Я могу».
Он изменяет?
Дело снова не в тебе.
Внутри него — чёрная дыра.
Твой космос её не заполнит.
Никогда.
Это его война с самим собой.
«Убери иглы, я хочу обнять тебя!» — кричишь ты ёжу.
Но без игл он умрёт.
«Перестань флиртовать, будь только моим!» — требуешь ты от человека.
Но без свободы он станет рабом.
Функцией.
Тенью.
Флирт — это вдох.
Измена — это вой отчаяния.
Не пытайся переделать чужую кровь.
Спроси себя: ты готова обнимать ёжа?
Зная, что будет больно.
Зная, что кровь будет на твоих руках.
Готова любить того, кто всегда смотрит мимо тебя — в толпу?
Если нет — уходи.
Не дари и не проси верности.
Не мучай зверька.
Дверь должна быть открыта.
Всегда.
Человек остаётся только тогда, когда может уйти.
Клетка убивает.
Запертый человек — это просто труп, у которого всё ещё бьётся сердце.
Ревность — это оптика слепца.
Она видит войну там, где идет самооборона.
И самое страшное: твоя ревность — она ведь вообще не о нём.
Она о том, что ты никто без него.
Что твоя жизнь мертва без чужого дыхания.
И это — финал.
Самая грязная.
Самая горькая измена.
Измена самой себе.

Зачем тебе ангел, друг мой?
Он будет ворчать за полночь,
Считая твой коньяк и грехи,
И звать на духовную помощь,
Пока ты строчишь стихи.
Куда романтичней чертовка:
И выпьет, и грех разделит,
И бёдрами двинет ловко,
Когда головка зудеть начнёт.
Потребует новой добавки —
Безумства, огня и страстей!
Пустив на растопку справки
О святости прежних дней.
А если наскучит пламя —
Сама улетит в туман,
Оставив тебя с долгами
И ангелом в стельку пьяным.
И вы, на двоих страдая
От жуткой венерической боли,
Найдёте ключи от рая
На донышке алкоголя.

Мне тут голоса сказали, что я лицемерная змея.
Спорить не стала: у моих голосов всё-таки отличный вкус и прекрасное чувство юмора.
Единственное, уточнила:
«Ребята, я ядовитая или удав?»
Ведь удав — это про удушающие объятия, а яд — про безупречный характер.
Вообще, стыд в наше время — слишком дорогая роскошь.
Позволить себе краснеть может лишь та, у кого есть лишнее время на чужие эмоции.
У меня оно есть.
Я — змея неспешная.
Ползу и размышляю.
Стыд — это ещё и не слабость.
Это терморегуляция мыслей: когда внутри полыхает пожар совести, снаружи проступает румянец.
Красивый, кстати, оттенок.
Ничего личного.
Я не выбирала этот вид.
Змеиная природа выбирает тебя сама — как генетика или врождённый талант к мимикрии.
С этим нужно уметь работать.
И я работаю.
Масочку наношу.
Без фанатизма, чтобы кожа не обветрилась от чужих косых взглядов.
И в итоге выгляжу краше всех святош вместе взятых.
Это не хвастовство, это сухая статистика.
Я вкладываю в красоту душу, а они в свою святость — гнев.
Но штука в том, что душа — ресурс возобновляемый, а гнев — истощаемый.
Мой источник не иссякнет никогда, потому что я черпаю из своей змеиной природы, а они — из праведного негодования.
А праведное негодование, как известно, заканчивается гораздо быстрее, чем хороший тональный крем.
Лицемерие — это вам не «Отче наш» зубрить.
Это искусство.
Тут нужно чувство меры.
Чувство стиля.
Железное чутьё: когда подлить яда, а когда включить приторную сладость.
Быть честной в притворстве — чистое творчество.
Я создаю свой образ каждый день.
А святоши надели свой один раз и носят как рясу, не снимая.
А я вечером маску скидываю и вижу себя настоящую — змею, которая просто устала быть идеальной.
Но завтра утром я начну сначала и снова выберу сиять.
Пусть это сияние будет просто отражением их собственной неспособности быть хоть немного честными в своём притворстве.
Каждый слой маски — это вклад в безопасность.
Чтобы утром встретить взглядом не выжатую грешницу, а женщину, которая сама решает, кем ей быть сегодня: нежным удавом или бьющей без промаха гадюкой.
И обязательно — финальный штрих: увлажняющий крем с экстрактом лицемерия высшей пробы.
Он питает.
Тонизирует.
А главное — делает кожу абсолютно непробиваемой для стрел ханжества, которые так любят пускать из-за угла «чистые» ручки святош.

Ты мой король,
    красивый тролль,
Пьяный бред
    безумных слов…
Стала острой
    сталью
        боль,
Смыв позор,
    родив любовь.
Ты —
    хмельной,
    извечный сбой,
Мой изъян,
    душевный ров,
Щит
    от пошлости людской,
Яд
    для серых дураков.
Эту сложную игру
Я веду
    на эшафот,
Чтобы трону
    твоему
Перекрыть
    свободный ход.
Нам мостов
    не развести —
Жжём их в пепел
    до рассвета.
И на истинном
    пути
Нам уже
    не ждать ответа.
Пусть спасения
    не знать —
Вместе канем
    в бездну снов.
Я устала
    воевать,
В кровь терзая
    плоть богов.
Я хочу тебя
    сейчас —
Без прикрас
    и позолоты,
Без фальшивых,
    пышных фраз,
Вскрыв
    запретные высоты.
Будь же хищным,
    диким,
        злым,
Отрекись
    от скучной роли.
В бой открытый,
    прямо в дым
Выходи
    навстречу боли.

С вами кажется мир
Чуть попроще средь гнид.
Нет ни капли обид,
Сразу хочется жить.
Голышом сводить с ума,
Не завидуя чужим,
Зазывать в уютный ад,
Что на первый взгляд — как рай.
С вами небо голубее,
С вами дышится вольготней.
Только к вечеру темнеет,
И становится отчётней:
Вы — не тот, кого искали,
Я — не та, кого хотели.
Мы друг друга просто ждали,
Чтобы сесть и окосеть.
И любить через прицел
Оборвавшейся качели.

У меня есть теория: Бог — это женщина, которая откровенно надо мной угарает.
Сидит на облаке с небесным латте и думает:
«Так, Альбине скучно.
Давай-ка отправим ей Дениса.
Посмотрим, как выкрутится».
Сначала Денис казался безупречным.
Приятные манеры, любовь к путешествиям и собакам — классическая демо-версия нормального мужчины.
Но уже на второй встрече в его рассказах замелькала «бывшая-психопатка».
На третьей выяснилось, что этот диагноз Денис щедро раздал вообще всем своим женщинам.
Простая арифметика: три свидания — три психопатки.
Либо Денис работает магнитом для дурдома, либо он сам — его главврач.
Я выбрала второе.
Финал наступил на четвёртом свидании.
Когда Дэн начал ныть, что очередная бывшая «украла его энергетику», я не выдержала:
— Дэн, если вокруг тебя одни психопатки, может, ты и есть тот самый радиационный элемент, от которого они мутируют?
Денис оскорбился и обвинил меня в душевной чёрствости.
Я не расстроилась.
Чуткость хороша там, где есть взаимность, а потакать чужим иллюзиям — сомнительное удовольствие.
Запивая этот вечер соком, я фантазировала об агентстве по возврату бракованных кавалеров.
Схема простая: берёшь токсика, замеряешь уровень ядовитости и швыряешь обратно в дейтинг-аппы со штампом «Непригоден для отношений».
Но бизнес — это сложно.
Поэтому я просто хочу, чтобы в небесной канцелярии на папке «Альбина» поставили жирный штамп:
«Оставьте в покое.
Требует адекватного мужчину.
Или идеального его отсутствия».
И желательно без функции «демо-версии».
А то устанавливаешь нормального мужика, а через три дня у него автоматически активируется режим главврача.
Спасибо, я свой лимит на благотворительность в этом месяце исчерпала.

Я ищу тебя.
В твоих же глазах.
В интонациях.
В жестах.
Мимо.
Там — пустота.
Оболочка.
Склад моих личных воспоминаний.
Ты дышишь рядом,
а я тебя оплакиваю.
Странное горе — горе без похорон.
Противная пытка.
Где могила?
Где дата?
Где финал?
Нет кладбища, чтобы оставить цветы.
Нет права сказать:
«Прощай, я любила».
Настоящий ты — остался в прошлом.
Настоящий ты — мёртв.
А здесь — полумрак.
Чужой.
Родной.
Недосягаемый.
Бесконечное, чёртово многоточие.
Довольно.
Снимаю с себя траур.
Не желаю быть живой вдовой.
Моей силы хватило бы на две жизни,
но я забираю её себе.
Ты выбрал быть тенью?
Будь ей.
Но тени исчезают, когда включаешь свет.
Щёлк.
Как удобно: и трагедия сыграна, и хоронить не надо.
И вообще, чёрная вуаль ужасно чешется.

Он был профессиональным вязателем чужих нервов.
Ещё со школы просёк фишку: сыграй на жалости — и человек подчинится.
Одноклассниц прогибал через «ты же девочка, уступи», подруг — через «я устал, отвали», жену — через классическое «ты без меня сдохнешь».
Канат шёл за канатом.
Прочный, эластичный, с фирменным клеймом «газлайтинг».
Мужчина мысленно уже повесил себе на грудь медаль «За заслуги перед собственным эго».
Соседи уважительно цокали языками:
«Мужик!
Бабу под себя подмял.
Настоящий козёл... то есть герой».
Но у верёвок есть память.
Они копились годами, пока пространство вокруг не сузилось до размеров капкана.
Когда в доме слишком много удавок, ты обязательно запутаешься сам.
Лететь на пол было больно.
Но ещё больнее — поймать на себе взгляд жены.
Той самой, которую он опутывал годами.
Она стояла рядом и в её пустом, холодном взгляде читалось только одно:
«Ну что, доигрался, паук?»
— Слышь... развяжи, — хрипнул он с пола.
— А ты меня развязывал? — сухо отрезала она.
В этот миг пришло осознание.
Его учили только душить.
Затягивать петли до упора.
А распутывать — базы не было.
Не научили.
Искусство освобождения было ему недоступно.
Теперь он сломлен.
Так и валяется в собственном дерьме.
Ждёт, пока об него вытрут ноги со словами:
«О, отличный коврик из бывшего мужика.
Мягкий.
Удобный.
Топтать — самое то».
Из фальши и манипуляций невозможно сплести ничего живого.
Как ни крути, а гнилые нити рвутся, разрушая жизнь того, кто их создавал.
У кармы нет эмоций, но её расчёт всегда безупречен.
Она свой конец просто отпустила.
И вся его стокилометровая паутина рухнула обратно на него, похоронив под собой остатки мнимого величия.

Слышала версию, что спокойствие лечит гордыню.
А ещё слышала, что агрессия лечит зазнайство.
Моё наитие говорит проще:
«Посылай всех лесом.
Там и полечишься экологией».
Люди дают советы не ради помощи, а чтобы показать,
какие они умные.
Проблема в том, что ум у них — ситуативный.
А что лечит самих «целителей»?
Ничего.
Они бессмертны в своей противоречивости.
Их не берёт
ни терапия.
Ни жизненный опыт.
Ни зеркало.
Они смотрят только в свой драгоценный ум и видят не
себя, а того, кого надо исправить.
Снаружи.
Парадокс: те, кто пытается «исправить» твою
эмоциональность, сами впадают в истерику, стоит лишь
не воспринять их всерьёз.
Почему нас учат быть разными?
Потому что каждый учитель видит в нас то, чего не
хватает ему самому.
Спокойный учит агрессии.
Агрессивный — спокойствию.
Трусливый — смелости.
Наглый — смирению.
И этот круг вращается, пока мы не перестаём понимать:
где кончаемся мы, а где начинаются их неполноценные
проекции.
В итоге мы собираем себя из чужих ожиданий, как пазл, у
которого половина деталей — от другой коробки.
И удивляемся, что картинка не складывается.
Но есть версия, что лечит молчание.
Не насильственное, когда тебя заткнули, а добровольное.
Когда ты перестаёшь слушать чужие советы и начинаешь
слушать себя.
Вот сядешь ты, закроешь рот всем внутренним голосам,
повторяющим чужие слова, — и вдруг услышишь тишину.
А в ней — себя.
Тишина не командует:
«Будь агрессивнее» или «Будь спокойнее». Она просто
есть.
И ты просто есть.
И этого — достаточно.
Молчание лечит от чужих голосов.
Особенно если наконец замолчат те, кто лечит.
Желательно — со своим драгоценным мнением.
Но они молчать не умеют.
Молчание — единственное лекарство, которое они
никогда не выпишут.
Оно слишком дёшево.
На нём не заработаешь очков в игре «Я умнее тебя».

Она хотела быть за каменной стеной.
Судьба поняла буквально.
И превратила её в стену.
Теперь она стынет на солнцепёке.
Памятник несостоявшейся нежности.
Люди проходят мимо,
опираются равнодушно,
оставляя серые следы.
Ирония жизни.
Иногда она думает ночью:
«В чём разница между мной и обломком скалы?
Камень мёртв.
А я чувствую, как сквозь меня проникает холод.
Значит, я не стена.
Я женщина, замурованная в камень».
Эта мысль грела.
Ну, насколько может согреть мысль,
когда снаружи ледяной ветер,
а внутри — застывший цемент.
Прошлое казалось чужим, размытым сном.
Там она была мягкой.
Тёплой.
Уязвимой.
Она ждала Того, кто построит для неё крепость.
Укроет от бурь.
Позволит расцвести.
И он пришёл.
Но строить ничего не стал.
Лишь бросил на ходу, уходя по своим делам:
«Ты у меня сильная. Справишься».
И она справилась.
Так справилась, что сама стала монолитом.
Теперь он проходит мимо,
хлопает ладонью по её бетону
и с гордостью говорит друзьям:
«Вот это была баба! Кремень!»
Каждый вечер она слушала, как гаснет закат.
Ей казалось, солнце уходит за горизонт только ради неё —
чтобы прощальным багровым лучом
подсветить её силуэт.
Красиво.
И невыносимо одиноко.
А ночью, когда исчезали свидетели,
она позволяла себе секундную слабость.
Тихонько осыпалась к подножию
песком и мелкой крошкой.
Это были её слёзы.
Сухие.
Шершавые.
Никем не замеченные.
Однажды у самого фундамента пробился росток.
Он разорвал трещину в камне —
тонкий, упрямый, живой.
— Ты кто? — спросила стена.
— Твоя душа, — ответил росток. —
Ты думала, что окончательно застыла.
Но я — то, что ты прятала внутри.
И я проросла.
Сквозь бетон.
Сквозь тяжесть.
Сквозь предначертанное.
Стена хотела заплакать.
Но камни не плачут —
они лишь тяжелеют от утренней росы.
— А дальше? — прошептала она.
— А дальше я вырасту, — пообещал росток. —
И когда я стану большим деревом,
люди перестанут видеть в тебе преграду.
Они увидят крону, поднявшуюся из камня.
И кто-нибудь обязательно догадается:
Эта стена была живой.
Внутри неё что-то дрогнуло.
Не трещина.
Кажется, впервые за много лет
стукнуло сердце, которое она считала бетонным.
— Что ж, — подумала она. — Расти. Я подожду.
Теперь она стояла иначе.
Не как бездушное ограждение,
а как хранительница новой жизни.
Её собственной надежды,
пробившей вековой слой чужих ожиданий.
Птицы всё так же садились на её вершину,
но это больше не обижало.
Ведь скоро здесь зашумит листва,
на ветвях созреют плоды.
Кто-то сорвёт их и удивится:
«Какое чудо выросло из этой старой стены».
И это станет её самым честным возвращением к себе после долгого молчания.
А если и не сорвёт — неважно.
Главное уже случилось:
сквозь самую глухую броню пробилась жизнь.
И это бесконечно красиво.
Ведь стена — это не приговор.
И не характер.
Это просто женщина.
Которая слишком долго защищалась.
Разучилась дышать.
Устав быть сильной и нелюбимой.

Тишина.
Покой.
На кушетке — покойник.
Ну, почти.
Кот подошел лениво,
обнюхал пятку,
брезгливо сморщился
и сел на лицо.
Семь килограммов шерсти и эгоизма.
Вздох с ароматом вчерашнего «Вискаса».
Человек думал:
«Это уже ад? Или предсмертная агония?»
С каждой секундой подземное царство
казалось всё более осязаемым.
— Дышать нечем, — вытолкнул он сквозь губы.
— А ты не дыши, — ответил кот.
Вслух.
Или, может, внутри его черепа.
На границе бытия всё слишком размыто,
особенно если твой мир закрыт
пушистой задницей с претензией.
Прыжок.
С грацией рухнувшего лифта.
Кот у холодильника.
Сидит.
Смотрит.
Взгляд — рентгеновский луч,
видящий срок годности паштета
сквозь сталь дверцы.
— Умер? — спросил кот.
— Вроде того, — донеслось с дивана.
— Ну и дурак.
И когти вонзились в обивку.
Медленно.
Со вкусом.
Глаза в глаза.
Чистый, бесстыдный шантаж:
«Вставай, мертвец, иначе дивана не будет.
А на чем ты собрался лежать в вечности?
На голом полу?»
Вздох.
Оказалось, смерть — это куча забот.
Ни покоя тебе, ни забвения.
Только голодный зверь, закрытый паштет
и экзистенциальный тупик.
Человек сел.
Мир качнулся.
Всё те же обои.
Тот же унылый быт.
И кот смотрит с легким презрением:
«Ожил... Досадно.
Я уже выбрал твою печень. Она помягче».
— Ты бы правда меня съел?
Кот моргнул.
Один раз.
Второй.
Код расшифрован:
«Я сожрал бы тебя и живого.
Притворился бы, что ты спишь, и начал с пальцев.
Я умею смаковать».
— Двенадцать лет я покупал тебе корм.
— И это было прекрасное время, — согласился кот. —
Но лимит твоей эффективности исчерпан.
Двигай костями, человек.
Миска пуста.
Вечность подождет.
Человек поднялся.
Кот пошел следом, след в след, как верный пес.
Только псы не планируют твое меню
на случай твоей кончины.
За это мы любим собак.
А котов — за их абсолютную, злую честность.

Она не умела дружить.
Или не хотела.
Поэтому и снискала всеобщую нелюбовь среди чистюль, которые подарили ей прозвище — Грязнуля.
Но, может быть, это было не неумение.
Может быть, это была усталость. Знаете, когда так много дел, что на дружбу просто не остаётся сил.
Когда каждая лишняя встреча высасывает энергию, которую можно потратить на что-то важное. На сон.
На работу.
На то, чтобы просто выдохнуть.
Грязнуля не была грязной.
Она была живой.
А жизнь такая — оставляет следы: на руках, на одежде, на душе.
Она не мыла посуду сразу, потому что ей нужно было дописать строчку. Не складывала вещи, потому что искала ту самую книгу.
Не протирала пыль, потому что ловила солнечный зайчик, который падал именно на этот стол, именно в эту секунду, именно для неё.
Чистюли не видели этого.
Они видели хаос.
Но в её хаосе была своя поэзия.
И они не умели её читать.
Чистюли читали по слогам.
«Грязь-ну-ля» — три слога, три буквы осуждения, три шага в сторону от её двери.
Они не замечали, что за этим прозвищем прячется человек, который просто устал быть удобным.
Она пробовала раньше.
Быть как все.
Протирать полы по выходным и улыбаться соседям в лифте.
Но дружба оказалась работой: нужно было помнить дни рождения, вовремя отвечать на сообщения, приходить на встречи с чистыми волосами и готовыми историями.
А у неё не было готовых историй.
У неё была только усталость и недочитанная книга.
— Ты закрываешься, — говорили ей.
— Нет, — отвечала она. — Я просто не хочу открываться всем подряд. Я не музей.
Чистюли обижались.
Они не понимали, что её дверь закрыта не потому, что она злая, а потому, что у неё нет сил вешать табличку «Добро пожаловать» каждый раз, когда кто-то стучит.
А стучали редко.
В основном чтобы попросить соль или одолжить пылесос.
Она давала и то, и другое.
Но соль не считается дружбой. Пылесос — тем более.
Иногда по ночам она думала:
«А может, я и правда грязнуля? Может, они правы?»
Смотрела на гору немытой посуды, на разбросанные носки, на пыльный подоконник и чувствовала, как внутри поднимается знакомая волна стыда.
Но утром просыпаясь, смотрела на солнечный зайчик, который всё так же упорно прыгал по столу, и думала: «А может, чистота — это просто другая форма одиночества? Когда всё разложено по полочкам, чтобы никто не заметил пустоты внутри».
Она наливала чай в немытую кружку и садилась писать.
Пальцы пачкались о пыльную клавиатуру, но буквы складывались в чистые строчки.
И это было единственное, что имело значение.
Потому что, когда она писала, она не была грязнулей.
Она была кем-то другим.
Тем, кто не нуждался в одобрении чистюлей.
Тем, кто не просил дружбы, но и не отказывался от неё.
Тем, кто просто ждал.
Человека, который войдёт, не поморщившись, сядет за её заваленный стол, отодвинет стопку книг одним движением и скажет:
— Ну, показывай, что написала.
И ей не придётся мыть кружку. Потому что он принесёт свою.
А пока такого не было, она продолжала жить.
С немытой посудой, с пыльными подоконниками и с прозвищем, которое носила как старый, уютный свитер — немного выцветший, но свой.
И, может быть, однажды чистюли поймут.
Или не поймут.
Но она уже не ждала.
Она просто жила.
И оставляла следы.
На руках, на одежде, на душе.
На тех, кто однажды всё-таки решил заглянуть за дверь.
Так текла её жизнь: в пыли, в строчках, в ожидании кого-то, кто не побрезгует её хаосом.
Она не знала, придёт ли этот кто-то. Но знала точно: если придёт — он не будет чистюлей.
Потому что чистюли боятся бардака. А тот, кто решится войти, будет тем, кто устал от стерильности.
Тем, кто тоже оставляет следы и не боится испачкаться.

Дроны летают.
Дома взрываются.
Мы же с тобою — спокойные твари.
Не пьём даже магний.
А сосед собирает осколки на суп,
бормоча: «Это же витамины, минералы...
Главное — не труп».
Мы подпеваем: «Всё будет ОК»,
пепел жуём.
Глотаем надежду.
Погорюем потом.
Когда прекратят.
Если прекратят.
Мы умеем не паниковать.
Склеиваем свою печаль.
Чтобы роль жертв доиграть.
Соль на исходе?
Осколками солим.
Чёрствый паёк мы сиренами крошим.
Мясо?
Вы с Марса?
Какое тут мясо?
Наш деликатес — это тушёные сны
без припасов под соусом «Завтра».
Чай без заварки.
Свет по часам.
Мы научились любить по частям.
Сначала — тревога.
Затем — тишина.
Доедаем остывшую жизнь без вина.

Люди дарят «опыт», когда им нечего положить в коробку.
И называют это глубиной, чтобы не признаваться в собственной бедности — если не финансовой, то душевной.
Их жест пахнет фальшью.
Это жадность, задрапированная в красивую философию.
Они преподносят пустоту в надежде на мою благодарность.
Напрасно.
В этой «глубине» негде утонуть — там сразу начинается дно.
Мелкая лужа, которая высохла прежде, чем я успела смочить пальцы, сделав вид, что тронута.
Такие презенты — суррогат для тех, у кого нет ресурсов на нормальный сюрприз.
Но у меня есть зеркало.
Я и так вижу свои ошибки; ваши, в довесок, мне не нужны.
Главный урок, который я вынесла от людей: хорошее настроение всегда стоит дороже.
И продаётся быстрее, чем чужая мудрость.
Если бы существовали пункты приёма отработанного опыта, где чужие разочарования меняют на чистую радость, я бы сдала ваши уроки оптом.
И на вырученные деньги купила бы себе что-то действительно стоящее.
И тогда во всём мире исчезли бы пустые обиды.
Осталось бы только лёгкое, ничем не поддельное человеческое счастье.

Оставив людей
                   городам
                              и дорогам,
Я заперла сердце
                        на внутренний ключ.
Теперь моя вера —
                          в движении строгом,
В падении нот
                     сквозь разорванность туч.
Вдоль новых путей —
                                динамика, скорость,
В дыхании —
                   музыка,
                             вольный простор.
Кому-то — ладони,
                          забота и близость,
А мне —
            тишина
                       и степной кругозор.
Подставлено небо,
                          открылась земля,
Ничьи обещания
                         больше не манят.
Чужих ожиданий
                        разорван пакет —
Я
   выбрала
                 свой,
                          настоящий
                                            сюжет,
Что бьёт
                 в лобовое
                                упрямым
                                             лучом.

Вода.
Тёплая.
Смывает горечь.
На мгновение — легче.
Потом — вдох, и холодный воздух швыряет её обратно.
Облепляет сердце.
Иней на стекле.
Смыть?
Можно.
Забыть?
Никогда.
И всё же — как это красиво.
Холод рисует графику, которую вода не удержит.
Вода стирает шрамы, которые холод не умеет прощать.
Вечный дуэт.
Как выдох и вдох.
Расстались — встретились.
Горечь — не тупик.
Это мост.
Безопасный.
Ведущий к другому берегу чьей-то жизни.
Сама горечь не важна.
Важно, что теперь ты умеешь дышать в этой стуже.
А вода ждёт.
Всё такая же тёплая.
Терпеливая.
Это становится нормой.
Холод цикличен.
Горечь — лишь отрезок времени.
Борьба стихает.
Уступая место чистому действию.
Ты просто становишься путём.
Сквозь неё.
Мокрая.
Замёрзшая.
Но — бесконечно идущая.

Наши страсти часто оказываются чужими ролями, которые нам по ошибке навязал режиссер.
Мы сыграли хрупкий, случайный, но удивительно самобытный дуэт.
Но занавес опущен, актеры расходятся.
Сидеть в пустых декорациях всю жизнь — плохой финал.
Сцена опустела, и это правильно: театр не терпит запылившихся пьес.
Мы — разные персонажи.
Наш несостыкованный диалог — не трагедия, а просто сцены из кардинально разных жанров.
Жаль, что к этому спектаклю не напечатали программку.
Там обязательно было бы написано: «Удивительно, как они вообще оказались на одной сцене».
Но именно так и бывает: самые чистые смыслы всегда рождаются в хаосе несовпадений.

Плохих людей нет.
Есть уставшие, есть закрытые, есть идущие своей
дорогой.
Обижаться на чужую инаковость — это как обижаться на
то, что апельсин не пахнет розой.
Апельсин он и есть апельсин.
Каждому своя зрелость.
Своя форма.
Свой вкус.
И требовать от апельсина розовых лепестков — это не
про зоркость, а про глухоту к природе вещей.
У него своя
миссия — быть источником витамина С, а не букетом
неизлечимых болезней.
Я слышу тех, кто звучит со мной в унисон.
Для остальных я просто глухая — не со зла, а по законам
акустики души.
Потому что слушать всех подряд — верный способ
оглохнуть к себе.
И это не высокомерие.
Это просто честность: я не могу быть резонатором для
каждого звука этого мира.
Да и не хочу больше.

Дружба между мужчиной и женщиной — это любовь, которая не захотела превращаться в голод.
Она остановилась на стадии «уютно» и отказалась переходить в «хочу».
Уважение, которое не требует десерта, — потому что настоящая ценность не в том, чтобы съесть, а чтобы разделить.
Интеллектуальный роман без единого шанса на пошлую развязку, где главная интрига — не «будет ли секс?», а «что ты об этом думаешь?».
Союз, в котором эстетика диалога навсегда победила химию инстинктов.
А если проще — это бесплатная круглосуточная психотерапия с правом легально критиковать бывших, но ни в коем случае не себя любимых.
Когда ты можешь сказать «он был козёл» и услышать в ответ «абсолютно», и это не требует никаких доказательств, кроме вашего общего вкуса к идиотам.

Боишься быть навязчивой?
Будь оборзевшей!
Напиши ему прямо:
«Ты там сдох?»

Пусть дёрнется гад,
от дел оробевший,
И вспомнит наконец,
кто здесь его бог.

Если молчит он,
как глухое корыто, —
Бей наглым, уверенным,
хлёстким стихом!

Хватит гадать,
почему так сердито
заброшен ваш флирт
на какое-то «потом».

Может, застрял он
средь сосен космических?
Или внезапно
ушёл в монастырь?

Встряхни его эго,
чтоб искры пошли,
сжигая дурацкие
сомнения в пыль.

Раз в памяти стёрлись
твои корабли —
устрой ему взбучку
и выжри мозги!

Я крала секунды
у собственной жизни,
листая чужие фальшивые дни.
Талант задыхался
в удушливой призме,
пока я считала чужие огни.

Но эта апатия,
злость и бессилие
стали горнилом для новой меня.
Пришлось пробиваться
сквозь тонны насилия,
чтоб выковать стержень из этого дня.

Мой опыт потерь
и разбитых иллюзий —
фундамент, который уже не взорвать.
Избавившись
от ядовитых диффузий,
я сердцу под пулями не дам задрожать.

Потоки чужого,
ненужного шума
Растаяли в прошлом. Настала весна.
И в дом мой вошла
лишь глубокая дума
и те, с кем поёт и цветёт тишина.

Какой-то незнакомый человек сказал, что надо мной все смеются.
Я хотела перепроверить правдивость его слов, и оказалось, что он прав: всем этим «смеющимся» плевать.
Я даже засмущалась от такого ажиотажа.
Стало непривычно.
Действительно, не могу понять, почему и зачем он так со мной поступил?
Брать на себя смелость говорить за других незнакомых людей, которым и вправду до меня нет дела.
Может, они и смеются.
Но втайне.
Втихаря.
Шёпотом, чтобы я не услышала.
Чтобы моя душа не оглохла от той нестерпимой боли, что тут же обесценивает издёвки, нападки и травмы несуществующих людей.
То есть они такие деликатные насмешники — смеются, но с заботой, очень тихо, почти не дыша, чтобы ненароком не обидеть.
«Тсс, — говорят они друг другу, зажимая рты, — не так громко, она же почувствует.
Давайте хохотать максимально беззвучно, чтобы не травмировать её хрупкую психику».
Спасибо им.
За чуткость.
Все заняты мной — кроме меня самой.
Что может быть лучше?
Но самое смешное — во всём этом есть горьковатый привкус правды.
Ведь если задуматься — он не ошибся в главном.
Он просто ошибся в деталях.
Он сказал: «Над тобой смеются».
А на самом деле за ним стояла правда:
«Тебе не всё равно, что думают другие».
И я действительно побежала проверять.
И мне действительно стало не по себе.
А значит — крючок зацепился.
Бережливый человек.
Надо будет запомнить его лицо.
Может, у него ещё и запасные друзья для меня припасены, и родственники, которых у меня нет, но которые якобы мной не гордятся.
Я готова к новым открытиям.
Но пока — пойду-ка я лучше съем ещё одну лимонную конфету.
Она хотя бы честная: кислит, а потом дарит сладость.
Без претензий на владение истиной.

Я обожаю мужчин с тонким чувством юмора.
Не пошлым.
Не глупым.
Не занудным.
А с классным метафорическим подходом.
Юмор должен быть как конфета, от которой не портятся зубы.
Его цель — подарить человеку искреннюю улыбку.
И моя история как раз о таком мужчине.
Сидели мы оба на лавочке в ожидании троллейбуса.
Он заговорил первым, я поддержала его инициативу.
На прощание он решил поблагодарить меня за компанию: насыпал в ладонь горсть лимонных конфеток и попросил почаще улыбаться.
Так ненавязчиво он превратил мою кислую рожицу в сладкую улыбку.
Я взяла конфеты.
Лимонные.
Посмотрела на него.
Он улыбался — открыто, без тени кокетства или подтекста.
Просто человек, который решил сделать приятно незнакомке.
Без намека.
Без продолжения.
Просто так.
— Спасибо, — сказала я и, кажется, впервые за день улыбнулась не через силу.
— На здоровье, — ответил он. — Лимон — это такой цитрус, который не портит зубы, зато беспощадно портит плохое настроение.
Я хотела спросить, откуда он знает, что у меня плохое настроение.
Но подъехал троллейбус.
Мужчина поднялся, махнул рукой и исчез за дверями.
Я осталась с конфетами и мыслью:
«Господи, как же мало надо для счастья.
Чужая доброта, горсть лимонных конфеток и одна фраза, сказанная вовремя».
Я съела три штуки за раз.
Настроение поднялось с «ну всё, приехали» до «всё будет хорошо».
Я даже улыбнулась своему отражению в тёмном стекле остановки.
Спасибо тебе, незнакомец с лимонными конфетами.
Ты не просто подсластил мне день — ты напомнил, что мир ещё не сошёл с ума.
И что в нём есть место маленьким чудесам в жёлтых обёртках, похожих на солнышко.

Тот, кто смешит тебя, когда твоя душа разрывается, — не шутник.
Он спасатель.
Он ныряет в твою боль и вытаскивает тебя на поверхность, используя смех как верёвку.
Держись за него.
Потому что таких — единицы.
Все остальные испугаются твоих слёз и сбегут при первых признаках грозы.
А он не побоится твоей тьмы.
Он зажжёт свечку (не поминальную) и пойдёт с тобой в самый мрачный подвал,
рассказывая по пути анекдоты, чтобы тебе не было страшно.
Ты можешь потерять всё: деньги, работу, друзей.
Но пока рядом есть тот, кто возвращает улыбку в день, когда хочется исчезнуть, — ты не потеряешь главного.
Любовь.
Смех, рождённый из слёз, — самый честный.
А тот, кто сумел его вызвать, — самый родной и дорогой человек на земле.
Он не продаётся, потому что узнал цену твоего сердца.

Они оба строили любовь на поэтическом сайте.
Он — с мухой, а она — с говном.
Он искал в мухе метафору бренности: её короткий век, её бессмысленное жужжание, её гибель на подоконнике.
Она искала в говне метафору неизбежности: оно всегда рядом, оно пахнет правдой, его нельзя игнорировать.
Они встретились на форуме «Поэзия отвращения».
Он написал:
«Муха — это душа, запертая в комнате».
Она ответила:
«Говно — это тело, которое не обманешь».
Комментаторы захлебывались: «Глубоко», «Больно», «Узнаваемо».
Их роман длился три месяца.
Это был чистый симбиоз.
Они обменивались стихами, где муха садилась на говно, а говно покрывалось мухами.
Это была любовь.
Но однажды она написала:
«Говно — это вечность.
Оно разлагается, но не исчезает».
А он ответил:
«Муха — это мгновение.
Оно исчезает, даже не начавшись».
И всё рухнуло.
Они поняли, что говорят на разных языках любви.
Она — на языке вечности.
Он — на языке смерти.
Они разошлись, оставив друг другу прощальные подарки: ей досталась банка с дохлыми мухами, ему — засушенный образец в конверте.
Прошло десять лет.
Он стал известным поэтом-урбанистом.
Она — лауреатом премии за самую честную лирику.
Иногда на творческих вечерах их ставят в один ряд.
Критики пишут:
«Два гения, которые так и не поняли друг друга».
А они просто слишком по-разному смотрели на общую рану.
Так и не сумев понять, что муха без говна обречена на голодную смерть, а говно без мухи — на полное, глубокое одиночество.

Меня бросил парень. 
Сказал, что ему не хватает искр! 
А я ему в ответ: 
«Засунь пальцы в розетку, тварь! 
Или устройся сварщиком, гад!» 
Бросил он меня...
Какой умный, поди?
Ой, да куда тебе.
Умный бы понял: бесполезно ждать, пока его кто-то зажжёт, если он сам не в силах разжечь костёр. 
Удивительно, как люди ищут пожар вокруг себя, оставаясь абсолютно сырыми бревнами.
А ты так ничего и не понял. 
Ну что ж. 
Пустота тоже имеет право на тишину. 
Сваливай в свою.

Хотеть быть эгоисткой — это нормально.
Это как после долгой голодовки захотеть съесть всё самой.
Раньше голодала в отношениях, где тебя только «кушали».
Теперь наедаешься собой.
Без чувства вины.
Ведь люди всегда были и есть — вампиры.
Они не раздражаются, когда ты отдаёшь кровь.
Они раздражаются, когда у тебя кончается группа — и ты больше не подходишь.
Становишься безвкусной.
Токсичной.
Привередой.
С отсутствием душевной теплоты.
Что ж, статус «абсолютно несъедобна» — это лучшее, что со мной случалось.
Вычеркнута из меню.
Списана из доноров.
Потрясающее чувство.
Моё.

Святые люди существуют. 
Я видела их в интернете. 
Они всех прощают, желают добра и медитируют на любовь. 
А потом удаляют их в три часа ночи, потому что бывший снова приснился. 
Святость — это хороший бизнес. 
Но паршивая стратегия для жизни. 
Не надо быть святыми. 
Дышите честностью. 
Ненавидьте, если хочется. 
Это нормально. 
Это по-человечески. 
Но помните: ненависть — слишком дорогое топливо.
Его производят вручную. 
Кустарным способом. 
Из подручных материалов: бессонницы, слёз и неотправленных сообщений.
Это лимитированная серия. 
Эксклюзив. 
Только для себя. 
И, знаете, в чём подвох? 
Вы заливаете это топливо в машину, которая заперта в гараже.
Жмёте на газ. 
Двигатель ревёт. 
Дым валит. 
А машина не едет. 
Потому что она привязана к прошлому. 
Тросом из обид. 
Цепями из воспоминаний. 
Ты горишь. 
А он даже не знает. 
Или знает. 
И ему всё равно. 
И главная ирония здесь: ты сжигаешь себя, чтобы согреть того, кто давно ушёл.
Бесплатно.

Желать человеку смерти — нехорошо.
Он по-любому сдохнет.
Только не сейчас.
Так же, как и ты.
Обидно другое: если он переживёт тебя, научившись отпускать обиды сразу, ставя свечки за здравие себе в жопу.
Вот в чём зерно.

Говорят, у счастливых людей амнезия на прошлое.
Я пока помню всё.
Оно преследует меня, как въевшийся запах, как холодный туман на пустой дороге.
Но я учусь держать спину ровно.
Каждая отметина на моём теле — доказательство того, что поле боя осталось позади.
Тварей было много, но я выжила.
А они… они так и остались гнить в том старом окопе.
Жуют свой старый яд, захлебываются собственной желчью, упиваясь своей ничтожностью.
Я вычёркиваю их.
Не со зла — с брезгливостью.
Как вытирают руки, испачкавшись о чужую грязь.
В этом — освобождение.
Я думаю, счастье — это не отсутствие прошлого.
Это способность смотреть на него как на музейный экспонат.
Вот оно, под стеклом.
Можно подойти, посмотреть, вспомнить — и пойти дальше.
Я учусь быть посетительницей своего прошлого, а не его смотрительницей.
Не жить в нём, а заходить иногда, как в старый дом, где прошло детство.
Тёплые воспоминания — есть.
Боль — была.
Но я уже не ребёнок, который плачет в той комнате.
Я взрослая, которая закрывает дверь и уходит в свою собственную квартиру.
Шрамы?
Это трещины на стекле.
Дорога впереди видна иначе, но в этих бликах есть своя дикая эстетика.
А обидчики… они просто не поняли.
Не смогли.
Не захотели.
Не вывезли.
Их ограниченность — не моя вина и не моя ноша.
У каждого свой потолок.
Я переросла всех их, дорастив себя до самой себя.
До неба — с нимбом на голове.
Пусть смотрят снизу вверх и щурятся от этого сияния.
Разрешаю, по доброте душевной.

Меня тянет туда, где мне было плохо.
Я знаю финал — он всегда одинаков.
Я знаю, что выйду оттуда ещё более разбитой.
Но я всё равно иду.
Когда привыкаешь жить на грани разрыва, тишина кажется подозрительной.
Спокойствие — пугающим.
А когда никто не причиняет тебе боль, начинает казаться, что тебя разлюбили.
Даже если этот «кто-то» — ты сама.
Застревание — это когда ты уже не живёшь.
Ты просто перебираешь старые раны, как чётки, надеясь, что станет легче.
Не станет.
Старые раны не лечатся новыми порезами.
Но ты продолжаешь.
Потому что остановиться — значит признать:
всё это время ты выбирала смерть маленькими порциями.
Я не хочу возвращаться.
Я хочу перестать хотеть возвращаться.
Вот в чём правда.
Душевный мазохизм — не часть личности, а привычка.
А привычки можно менять.
Эмоциональные качели — не судьба, а выбор.
А выбор можно переиграть.
Да, тянет прокрутить тот же сценарий.
Но в сотый раз он не станет хэппи-эндом.
Он станет лишь глубже вкопанной могилой.
Деградация — это медленная смерть.
Я выбираю жизнь.
Схожу с качелей.
Пусть земля уходит из-под ног.
Пусть шатко.
Пусть страшно.
Я хочу жить, не дорываясь до состояния, когда логика отключается
и остаётся один рефлекс — бежать туда, где мне снова разобьют сердце «незаслуженно».

Знаешь, что самое обидное?
Не то, что человек уходит.
А то, что ты даже не удивляешься.
Внутри ничего не ёкает.
Как будто ждёшь.
Как будто знаешь.
И вот оно, приходит.
Здравствуй, конец.
Садись, гостем будешь, ненадолго.
Уходить, не оглядываясь, — это искусство.
Оставаться, не унижаясь, — это характер.
Когда один бросает, а второй принимает, — это не равенство.
Это капитуляция без права голоса.
И добивает не «прощай».
Добивает это вымученное «хорошо».
Ведь это согласие на то, что тебя разрушает.
Последняя попытка спасти лицо.
Но парадокс в том, что лицо спасают не для бросающего, а для себя.
Чтобы завтра, взглянув в зеркало, увидеть там не жертву чужого ухода, а человека, который смог перешагнуть через финал.
Оставшись внутри себя любимым человеком.

Ну и ради чего слёзы, дорогая?
Давай по фактам.
Он как-то вложился в твою жизнь?
Сделал зубы, показал мир?
Нет.
Не лечил, не чинил, не платил.
И уж точно не любил.
Всё, что от него осталось — это твоё сомнение:
«А вдруг он дурак?».
Успокойся, не вдруг.
Самый настоящий.
Ты не ждёшь его, ты просто залипла в привычке страдать.
Но ты не жертва, которая теряет.
Ты хозяйка, которая отпускает.
Это принципиальная разница.
Он стал лишь наглядным примером того, как с тобой нельзя.
Запомни этот урок, разозлись и стань жестче.
Хватит оплакивать пустышку.
А теперь: встала, отряхнулась и пошла арбуз жрать.
Разжёвала, проглотила, забыла.
Корону набок — и вперёд.

Подвезти тебя может каждый.
Вывезти — единицы.
Подвоз — это красиво.
Открытая дверь, улыбка, приятная музыка.
Это легко и ни к чему не обязывает.
Вывоз — некрасивый.
Он в поту, в грязи, в бессонных ночах, в сорванном голосе и тихом:
«Давай ещё разок, я верю».
Там нет романтики.
Там есть только:
«Я не брошу».
Большинство выбирает подвоз, а в трудную минуту удивляется одиночеству тех, кто вывозит.
Такие не кричат о верности.
Они молча делают.
Но когда самим нужна помощь, им не к кому идти.
Они слишком хорошо знают цену попутчикам.
Приятный попутчик — ещё не друг.
Не называй «своим человеком» того, кто просто подбросил тебя до дома.
Смотри, кто остался, когда тебе реально плохо.
Кто не сбежал?
Кто сказал:
«Я тебя вывезу».
Цени тех, кто не побоялся испачкать руки в твоей беде.
И вычёркивай тех, кто исчезает при первом сквозняке, обвиняя тебя в некрасивой черствости.
Подвозящих много.
Яма разная.